Завтра я стану огнём

Знала бы об этом моя мать – та, которая не наденет одно и то же платье дважды, потому что в этом её уже видели на одном из празднеств. Я была не столь расточительна и любила повторять наряды дважды, а то и трижды – особенно если знала, что сиреневый цвет платья красиво оттеняет мои глаза, отчего все собравшиеся поклонники не могут отвести от меня взгляд.

Тавиану, конечно, было плевать на одежду – он предпочитал развивать своё тело и дух, зная, чем можно привлечь юных девиц. И уже не раз сбегал из дома ночами на тайные свидания, о чём требовал у меня молчания. Я же ждала, когда он наконец женится и перестанет без конца задевать меня – пусть теперь достаётся его жене.

И только при воспоминании о его ранении мне стало на миг совестно. Брат не заслужил той боли, что ему пришлось пережить, но последнее время я видела за его улыбками и шуточками скрытую рану. Он умён, хоть и вредная зараза, достаточно энергичен, чтобы управлять поместьем, которое должно достаться ему по наследству. И уж точно не должен сложить свою голову, служа императору.

Наконец оказавшись в том же Сеттеръянге, где провёл несколько лет Тавиан, я, кажется, начинала его немного понимать. И болючей иголкой проскользнула в сердце мысль, что, дайте боги, его ранение не помешает ему найти свою судьбу и любовь, как однажды повезло нашим родителям встретить друг друга. Не дайте боги, кто-то посмеет смеяться над ним из-за этого!

Потому что если служба императору поломает Тавиану жизнь – я пойду и отомщу за него так, что даже этот Бьёрн меня не остановит.

Мэй продолжала задавать мне вопросы, словно именно ей нужно было что-то от меня, а не наоборот. Но, поймав меня на мрачном погружении в размышления о собственной судьбе, она спрашивала про Юг, про мою родину, про родителей и про стихийный дар, который ей казался чудом: сама Мэй могла обращаться только к живому, да и то, судя по всему, степень её воздействия была довольно слаба.

Затем она протиснулась в мою келью, слабо освещённую через окошко, выходящее на север, быстро осмотрелась и в конце концов притащила откуда-то набор для шитья. Пока я пыталась разложить вещи, Мэй забрала мои штаны, быстро завернула край, подогнув несколько раз внутрь, и взялась за иголку. Умение болтать ни о чём и одновременно заниматься делом позволяло ей продолжать разговоры, что в какой-то момент утомило.

И, что самое удивительное, почти ничего об академии я так и не узнала.

– Так, говоришь, Бьёрн здесь учитель? – с трудом перевела я разговор на интересную себе тему, заворачиваясь в одеяло.

– Да, но он занимается только с младшими. Начинашками. Ну, теми, кто только-только сюда приехал и собирается учиться магии.

Я выразительно вскинула брови, на что Мэй окинула меня взглядом и махнула рукой:

– Нет, ты уже к нему не относишься, ты к старшим. Он совсем маленьких учит, пять, шесть лет, ну максимум десять или двенадцать. А тебе, напомни? – Взгляд её стал подозрительным, особенно, когда она в этот момент стала отрывать зубами тонкую шерстяную белую нитку.

– Восемнадцать.

– Да, точно. Но я думала, ты старше. Выглядишь на двадцать два.

Я нахмурилась, не зная, как относиться к такому суждению, но решила, что болтовню Мэй вообще не стоит воспринимать слишком серьёзно.

– А к какой группе относишься ты? – после некоторого колебания, подтащив к себе подшитые штаны, спросила я, продолжая играть в эту социальную игру.

– К третьему потоку. А тебя возьмут уже в четвёртый. Первый – это обычно с пяти до восьми лет, затем идут вторые, до двенадцати, а до шестнадцати – третий. Чаще всего так, хотя иногда особо одарённых берут в более раннем возрасте – и наоборот, это уже решает настоятель.

– Ясно.

Казалось, что меня уже взвесили и измерили, чтобы определить в какую-то категорию, но я ещё ничего не понимала, ни про потоки, ни про ступени воздействия, о которых упомянула Тьяра.

– Всё, ты готова, – с одобрением оглядела меня Мэй, заканчивая работу. – Пойдём на улицу.

Мы выбрались из тесной кельи, и я с облегчением вдохнула свежий ветер. Он был куда холоднее, чем у меня на родине, но сейчас это будто помогало: охлаждало горящее после утреннего стыда лицо и успокаивало нервы.

– Я живу вон там, – указала Мэй, уводя меня по дороге к широкому выступу на скале, будто нависающему над городом.

Здесь лежали валуны, нагретые солнцем, и мы уселись на них, оглядывая всё вокруг.

Теперь, когда я поела и привела себя в порядок, настроение становилось куда лучше: только противно саднила ушибленная нога. Солнце мягко золотило песчаные склоны далёких гор, а внизу виднелись улицы и белокаменные дома, где я ещё не была. Какая-то другая часть Сеттеръянга, не та, куда мы приехали с Бьёрном.

И разделял эти части храм Четырёх богов, возвышающийся неподалёку, а лестница от него спускалась в тот город настолько длинная, что голова кружилась уже от одного вида.

Наконец перехватив инициативу, я снова принялась уточнять:

– Сколько же здесь всего учеников, в этом Сеттеръянге?

– Не знаю, не меньше двух сотен, я думаю, – заговорила Мэйрел, забираясь на удобный валун с ногами и обхватывая колени. Её круглое лицо посерьёзнело и потеряло детское выражение. – Это ведь, по сути, монастырь Четырёх богов. Вернее, то место, где мы сейчас. Основной город внизу уже для тех, кто просто приезжает, или для тех, кто хочет посвятить себя изучению магии и служить богам. Вообще дарханы стали брать учеников больше трёхсот лет назад, но, как ты знаешь, тогда дарханов мало кто любил. Это сейчас к нам… ну, особое отношение.

Мэй улыбнулась, вроде с гордостью, но будто торопливо, спеша выполнить гражданский долг и подчеркнуть своё положение среди обычных людей. Я осторожно присела, чувствуя себя всё ещё настороженно, рядом по-прежнему гуляли и общались другие ученики, но на нас внимания особо и не обращали.

– Мы можем ходить гулять в город? В сам этот Сеттеръянг?

Среди всех роящихся вопросов я почему-то выбрала именно этот. Будто вопрос свободы до сих пор стоял ребром – а я ведь уже решила на время затихнуть и изучить всё, что положено, чтобы вернуться домой как можно раньше.

– Не, новенькие не могут, – помотала головой Мэй, глядя на меня через плечо. – Мне только на второй год одной позволили. Это настоятель решает, кто и когда может ходить свободно куда вздумается.

Мэй при этом кивнула куда-то в сторону подножия храма.

– А кто он, настоятель?