Катастрофа для психа

— Господи, или кто там у вас сейчас на дежурстве… Дай мне сил. Дай мне выдержку. Я же выжил в Сирии. Я выжил в зиндане. Я, мать твою, пережил три развода и ни разу не сломался на допросах! Я не прошу многого. Просто сделай так, чтобы эта ходячая катастрофа надела свою чертову футболку обратно. Сделай это прямо сейчас, пока я не вспомнил, что я живой мужик, а не мраморный памятник, и не стер в порошок все свои гребаные принципы. Дай мне сил не трогать это проколотое недоразумение… Аминь, блять.

Я стояла красная как рак, слушая эту исповедь контуженного психопата, и не знала, что мне делать: обидеться на «недоразумение», гордиться произведенным эффектом или всё-таки одеться, пока у него действительно не сорвало тормоза.

Макс со вздохом перевернулся обратно на спину. Уставился в потолок с таким видом, будто надеялся, что тот прямо сейчас обрушится и погребет его под обломками бетона, избавив от этих мучений. Потом медленно повернул голову. Его потемневший взгляд скользнул по мне, и он снова застонал, отворачиваясь к стене.

— Настя, оденься, я тебя умоляю.

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри вспыхивает упрямая, женская обида. Что со мной не так?!

— А что не так? — пробормотала, опустив взгляд на свою грудь. — Они снимаются, если что. Могу снять…

Подняла руки и потянулась дрожащими пальцами к металлическим шарикам на левой груди, собираясь их открутить.

Услышав мой голос, Макс резко повернул голову. Его взгляд зацепился за мои пальцы, теребящие металл.

— Да еб твою мать, — хрипло, с какой-то отчаянной, звериной обреченностью выдохнул он. — Иди сюда.

Я смотрела на него, и мои ноги вдруг сами сделали шаг.

Я понятия не имела, откуда во мне взялось столько смелости. Может, адреналин от пережитого теракта всё еще гулял по крови и требовал выхода, а может, я просто окончательно сошла с ума рядом с ним.

Подошла к его импровизированной постели на полу, опустилась на колени и просто села на него сверху, обхватив его узкие бедра своими.

Я тут же, в ту же секунду почувствовала,

какой

эффект произвела.

То, что твердо уперлось в меня сквозь тонкую ткань моих пижамных шорт и его спортивок, не оставляло абсолютно никаких сомнений в его физиологии.

Макс шумно, сквозь стиснутые зубы втянул воздух и слегка, почти рефлекторно, подался бедрами навстречу. От этого короткого, толчкового движения у меня по позвоночнику пробежал разряд в тысячу вольт. Низ живота мгновенно стянуло сладкой, тяжелой судорогой.

Его огромные, горячие ладони легли на мою талию. Жесткие пальцы с мозолями обожгли кожу. Он медленно, с каким-то собственническим нажимом провел ими вверх, по ребрам, и обхватил мою грудь.

Я судорожно выдохнула, выгибая спину.

Господи. Как же это было…

Мне это нравилось. До одури, до слабости во всем теле нравилось. Вся моя «теоретическая база», почерпнутая из интернета и разговоров с Дашкой, разбилась вдребезги о реальность.

Ощущение его рук на моей коже контрастировало с тем, как бережно, почти благоговейно его большие пальцы легли прямо на металлические штанги.

— Снимаются, значит? — его голос сел, превратившись в низкий, вибрирующий рык, отдающийся прямо в моей грудной клетке. Большие пальцы чуть надавили на металл, прокатывая холодные шарики по сверхчувствительной коже. — Даже не думай. Оставь.

Из моего горла вырвался тихий, прерывистый стон. Я инстинктивно уперлась руками в его плечи, чтобы не упасть, потому что комната перед глазами начала предательски плыть.

Его руки сжались сильнее, а потом он рывком потянул меня вниз, на себя.

Наши губы столкнулись. И это уже не был тот «технический маневр» из заминированного автобуса. Это был поцелуй хищника, который наконец-то перестал притворяться вегетарианцем.

Горячий, влажный, откровенный.

Его язык властно вторгся в мой рот, тут же находя мой пирсинг, сплетаясь с ним, пробуя металл на вкус, дразня и подчиняя.

Я плавилась.

Мой розовый вибратор, о котором я так смело рассуждала днем, сейчас казался просто смешной жужжащей пластмассой по сравнению с тем первобытным, обжигающим жаром, который исходил от этого огромного мужчины. Я неумело, но отчаянно отвечала на поцелуй.

Макс тяжело дышал.

Его бедра снова качнулись вверх, вжимаясь в меня так, что я невольно заскулила ему прямо в губы.

— Тихо, Дюймовочка. Родители за стенкой. Пискнешь громче — я за себя не ручаюсь.

Я мгновенно замерла.

Родители.

За стенкой.

Мама с папой сидят в гостиной, смотрят свой вечерний сериал, а их единственная дочь сейчас сидит верхом на полуголом мужчине, который, если верить его резюме, умеет ломать людям шеи быстрее, чем я завариваю чай.

Мозг попытался вернуть контроль над телом.

Не вышло.

Потому что Макс снова поцеловал меня.

Его ладони с моей талии скользнули на спину, прижимая меня ближе. Я ощущала каждый шрам под своими пальцами, каждую твердую линию мышц, каждое движение его дыхания. Он был горячий, живой, огромный. И совершенно не похожий на чудовище в этот момент.

Скорее на человека, который очень долго держался.

А потом Макс резко замер.

Не отстранился, но будто окаменел подо мной. Его пальцы сжались на моей талии, удерживая меня неподвижно.

— Стоп.

Я моргнула, пытаясь собрать мысли в кучу.

— Что?

Он закрыл глаза, шумно выдохнул через нос и с таким лицом, будто лично выиграл войну с собственными инстинктами, аккуратно снял меня с себя и усадил рядом на плед.

Я осталась сидеть на полу, голая по пояс, взъерошенная, с распухшими губами и абсолютной пустотой в голове.

— Почему? — вырвалось у меня. Голос прозвучал жалко. Почти обиженно.

Макс сел, опершись спиной о шкаф, и потер лицо обеими ладонями.

— Потому что я пока еще не совсем конченый ублюдок.

— Я же сама…

— Настя. Ты на адреналине. За последние дни тебя пытались изнасиловать, задушить, взорвать, утопить, сбросить с вертолета…

— Последние два пункта были по вашей инициативе, между прочим.

— Не перебивай, Катастрофа, я морально страдаю.

Я захлопнула рот.

Макс посмотрел на меня. Его взгляд снова скользнул ниже моего лица, но он тут же стиснул челюсть и уставился куда-то в сторону плюшевого медведя на полке.

— Ты сейчас хочешь не меня. Ты хочешь доказать себе, что жива. Что сама что-то решаешь. Что смерть не успеет забрать у тебя эту галочку. Я понимаю. Правда понимаю. Но я не стану твоей истерической галочкой перед концом света.