Страница 20 из 89
Глава 11
Настя
Тишина, которая теперь меня окружала, была живой. Гудел холодильник, где-то вдалеке приглушенно шумели машины, тихонько тикали настенные часы. Я сидела на высоком барном стуле, вцепившись пальцами в край столешницы, и смотрела в никуда.
Мозг, получивший передышку от животного страха, наконец-то начал лихорадочно работать.
Во что я ввязалась?
Закрыла лицо руками.
Господи, да если бы я знала!
Попыталась разложить свою жизнь по полочкам, как учили преподаватели на сестринском деле — от простого к сложному, собирая анамнез. Но мой анамнез был до зевоты скучным. В нем не было места ни для наемных убийц, ни для маньяков-спасителей.
Может, дело в парне? Мстительный бывший? Ревнивая соперница?
Я истерично хмыкнула в пустой кухне. Чтобы у меня был бывший, нужно было для начала обзавестись парнем. А с этим пунктом в моей биографии зияла огромная, звенящая черная дыра.
В школе мальчишки пытались за мной ухаживать. Я была симпатичной: длинные светлые волосы, огромные глаза, худенькая. Они носили мой портфель, дергали за косички, писали записки. Ровно до того момента, пока не узнавали мой секрет. Стоило кому-то заметить аппарат за ухом или услышать, как я переспрашиваю, не разобрав слов, как их интерес испарялся. Для подростков инвалидность — это клеймо. Никто не хотел встречаться с «глухой тетерей». Я быстро усвоила урок и научилась прятаться за волосами и книжками.
Когда я поступила в медицинский, ситуация изменилась. Парни постарше уже не шарахались от моего аппарата. Наоборот, некоторые даже находили в этом какую-то трогательную беззащитность. Пару раз меня настойчиво звали на свидания. Но тут уже стеной встала я сама.
Учеба сжирала меня целиком.
Пока другие девочки бегали по клубам и целовались на набережной, я сидела над учебниками по анатомии, фармакологии и латыни, стирая глаза в кровь.
Я вкладывала в учебу столько сил, что к вечеру просто падала лицом в подушку.
Какие свидания? Какие парни? Я засыпала в обнимку с атласом Синельникова.
Я ведь всегда хотела быть именно медсестрой.
Не врачом. Нет. Врачи — это боги. Они ставят диагнозы, они берут на себя колоссальную ответственность. Я трезво оценивала свои возможности: я не настолько умна, чтобы стать хорошим врачом. К тому же, это восемь лет адского труда, огромные деньги на обучение, которых у моих родителей отродясь не было.
Родители вообще уговаривали меня выбрать что-то другое.
— Настенька, ну какая медицина? — вздыхала мама, глядя на мои конспекты. — У тебя же с математикой всё прекрасно! Шла бы в экономический, на бухгалтера, как я. Сидела бы в чистом офисе, скрепочки перебирала, циферки считала. Спокойная, стабильная работа.
Но я не хотела считать цифры. Я не хотела сводить дебет с кредитом. Я хотела помогать людям. Медсестра — это руки больницы. Это тот человек, который сидит рядом с пациентом, когда ему страшно, кто делает укол, кто ставит капельницу, кто просто держит за руку. Я искренне верила, что в этом мое призвание.
Только вот была одна гигантская, просто непреодолимая проблема.
Я — ходячая катастрофа.
Не проходило и года, чтобы я себе что-нибудь не сломала, не разбила или не вывихнула. Моя неуклюжесть носила какой-то легендарный, эпический характер. Я постоянно витала в облаках. Никогда не смотрела под ноги. И уж тем более не смотрела прямо перед собой. Мой мир заканчивался где-то на уровне моих мыслей.
Один раз я так задумалась о строении кровеносной системы, что на полном ходу впечаталась лбом в дверной косяк. Крови было столько, словно там кого-то резали. В другой раз я просто промахнулась мимо ступеньки на крыльце колледжа.
Итог — перелом лучевой кости и месяц в гипсе.
А случай с машиной папиного друга? Это же надо было умудриться: я закрывала дверь и сама себе прищемила мизинец. Закрытый перелом, слезы градом и папа, пьющий валерьянку на капоте.
Мама всегда пыталась меня оправдать.
— Наша Настя просто творческая натура, — говорила она соседкам, когда я в очередной раз приходила домой с разбитыми коленками. — Они, знаете ли, все в своем мире живут. Возвышенные!
Какая я, к черту, творческая натура?!
Чтобы быть творческой, нужен талант. А у меня его ноль целых, ноль десятых. Я не умею петь — мне словно медведь на ухо наступил (что, учитывая мои проблемы со слухом, звучало как злая ирония). Я не умею рисовать — мои человечки выглядят так, словно пережили ядерный взрыв. А про танцы я вообще молчу: если я выйду на танцпол, люди вокруг рискуют получить черепно-мозговые травмы от моих летящих локтей.
Я долго думала, как назвать то состояние, в котором я пребываю по жизни. Это не творчество. Это, скорее…
пространственный кретинизм
вперемешку с хронической потерей реальности. Или, если звучать более научно,
перманентная дискоординация личности
. Да. Я просто классическая, эталонная раззява.
Если у меня нет парня, нет долгов, нет врагов… Значит, моя беда пришла оттуда же, откуда приходили все мои переломы. Из моей рассеянности.
Я куда-то не туда зашла? Что-то не то сделала? Наступила кому-то на ногу, а это оказался криминальный авторитет?
Память лихорадочно перебирала последние дни. Дом. Остановка. Автобус. Колледж. Лекции. Практика в городской больнице, куда нас отправили на этой неделе. Обед в столовой. Дашка. Красное платье…
Больница!
Я замерла, сжимая в руке вилку. Последние три дня я проходила практику в отделении хирургии. Мы разносили карточки, мерили давление, бегали с пробирками в лабораторию. Больница огромная, коридоров сотни, дверей — тысячи.
А что, если я, в своей привычной манере «летая в облаках», открыла не ту дверь?
Но я ничего такого не помню! Никаких трупов, никаких мафиозных разборок. Люди в белых халатах, пациенты в пижамах. Запах хлорки и столовского супа. Всё! Если бы я увидела что-то страшное, я бы испугалась, я бы запомнила. А я ничего не видела.
И уж тем более ничего не
слышала
. В шумных коридорах больницы мой старый аппарат часто сбоил, выдавая только белый шум и обрывки фраз.
Так за что?! За что меня пытались задушить моей же собственной подушкой?!
Входная дверь тихо скрипнула, выдернув меня из панического водоворота. Послышался шорох пакетов.
Я вздрогнула и выпрямилась на стуле. В кухню вошел он. Мой лысый спаситель.