Катастрофа для психа

Он сбросил кожаную куртку на пуф в прихожей и прошел к кухонному острову. В его огромных, пугающих руках, на костяшках которых всё еще виднелась запекшаяся кровь, лежали два бумажных пакета.

Этот контраст был настолько сюрреалистичным, что мой мозг просто отказался его воспринимать.

Монстр поставил пакеты на столешницу, вымыл руки под краном, стряхнул воду и, опершись ладонями о стол, внимательно, тяжело посмотрел мне прямо в глаза.

— Ну что, Анастасия, — его глубокий, спокойный голос заполнил кухню. — Я тут пообщался с умными людьми и купил нам овощей. Будем делать салат и вспоминать. Поминутно.

Я судорожно сглотнула.

— Вспоминать… что?

— Вспоминать, в какой именно кабинет ты зашла и на кого не посмотрела, пока твои уши были выключены из реальности. Потому что тебя заказали именно за то, что ты, как им показалось, услышала.

У меня внутри всё оборвалось.

Мой диагноз «ходячая катастрофа» только что приобрел смертельный статус.

Я рассказывала всё. Поминутно. От того, как утром застегнула халат, до того, как переступила порог хирургического отделения. Перечисляла номера кабинетов, фамилии врачей, цвет стен.

А он слушал, изредка задавая короткие, наводящие вопросы. И параллельно готовил.

Его движения завораживали своей пугающей, смертоносной эффективностью. Огромный шеф-нож в его руках порхал над разделочной доской, превращая помидоры и огурцы в идеальные, миллиметр к миллиметру, кубики. Он не резал — он словно оперировал. С такой же профессиональной, хирургической точностью он выпотрошил рыбу, замариновал ее в специях, уложил на противень и закинул в духовку.

Я не знаю, сколько прошло времени. Мой голос уже начал садиться и хрипеть. Солнце за панорамными окнами начало заходить, заливая просторную кухню-студию кроваво-оранжевым светом, а затем уступило место густым сумеркам.

Ужин был готов.

А от меня и моих слов — толку ноль. Я так и не вспомнила ничего подозрительного.

— Невозможно вспомнить то, чего не слышала и не видела, — обреченно говорю я, закончив мыть посуду после готовки. Я сама вызвалась это сделать, просто чтобы занять трясущиеся руки.

В это время Максим — как он сам представился — накрывал на стол. Хотя, глядя на его широченную спину, бритый затылок и перекатывающиеся под водолазкой мышцы, я бы дала ему совершенно другое имя.

Ну какой он Максим?

Максимы — это милые мальчики-айтишники в очках. А этот… Ему бы подошло что-то вроде Фантомас. Или Голиаф. Скала. Костолом, на худой конец. Имя, от которого хочется немедленно извиниться и перейти на другую сторону улицы.

— Резонно, — говорит он, расставляя тарелки. — Но это тебе не поможет.

— А что поможет? — нервно комкаю кухонное полотенце.

— Сменить имя и свалить из страны? — говорит он, чуть прищурившись, словно проверяя мою реакцию на этот безумный план.

— Может, в полицию?

— А вот этого делать не стоит.

— Почему?

— Потому что… нельзя.

— Из-за вас?.

— Именно.

Я тяжело вздыхаю. Он садится за барный остров и кивает на высокий стул напротив. Сажусь. Между нами — тарелки с невероятно пахнущей рыбой и идеальным салатом.

— Вы убийца? Преступник?

Он поднимает голову. Смотрит на меня своим тяжелым, немигающим взглядом хищника.

— Меньше знаешь — дольше живешь, Настя.

— Я и так уже всё видела, — нервно сглатываю. — И жить, судя по всему, мне недолго.

Он вдруг усмехается. Искренне, почти по-доброму, и кладет кусок запеченной рыбы в рот.

— Тем интереснее живется.

— Я бы так не сказала, — бурчу, ковыряясь вилкой в идеальных кубиках огурца.

Он пожимает своими огромными плечами, неторопливо прожевывает.

— Смерть, Настя — это просто жесткий дедлайн. А без дедлайнов ни один проект не работает. Люди десятилетиями живут на черновик, жалуются на скуку, пишут дурацкие планы на год и ничего не делают. Но стоит приставить к их виску ствол, как они вдруг понимают, насколько прекрасен вкус вот этого помидора. Чувство скорого финала отлично прочищает рецепторы. Так что жуй рыбу, пока горячая. Нам предстоят тяжелые дни.

Я механически жую невероятно вкусную рыбу, но кусок лезет в горло с трудом. Вопросы копятся в голове, грозя взорвать череп. Не выдерживаю.

— Зачем вам это? Зачем вы мне помогаете?

Он замирает с недонесенным до рта салатом. Вздыхает так, словно я заставила его решать логарифмы в уме.

— Да я бы с радостью о тебе забыл. В принципе, я это и сделал сразу после того, как проводил тебя домой. У меня, знаешь ли, своих забот хватает. Но…

Он чуть морщится, поднимает руку и аккуратно дотрагивается до своего бритого затылка.

— Ко мне пришли. Побили, знаешь ли. Ты меня подставила, Настя. Засветила рядом с собой на камерах или где там еще.

Чувство вины мгновенно затапливает меня с головой. Ледяное, липкое, удушающее. Из-за меня пострадал человек. Да, он похож на киллера, который перерабатывает людей на фарш, но ведь сейчас ему прилетело именно из-за меня!

— Простите… — искренне шепчу, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Да что уж там, и не из такого дерьма выбирался. Правда, не надеялся, что так скоро в нем снова погрязну.

— Извините, — снова блею, опуская глаза в тарелку. Мне хочется провалиться сквозь пол.

— Да хорош, — обрывает он мои страдания. — Ешь, остынет.

Он молча съедает еще кусок, а потом деловым, совершенно не терпящим возражений тоном добавляет:

— И это. На диване ляжешь. Я травмирован, мне удобство нужно. А ты молодая, потерпишь.

Слова вылетают из моего рта быстрее, чем мозг успевает их отфильтровать.

— Джентльмен из вас так себе.

Возникает мертвая тишина.

— Чего? — его голос становится обманчиво тихим, почти бархатным.

Я резко поднимаю на него глаза. Он замер. Взгляд такой тяжелый и темный, что температура на кухне, кажется, падает до нуля. Внутри меня всё обрывается.

— Я… я это вслух сказала? — пищу севшим голосом. Страшно становится до одури. Господи, кому я дерзю? Голиафу с замашками маньяка?

Он чуть подается вперед, опираясь мощными предплечьями о стол.

— Агась. Борзоты объелась, Дюймовочка?

Я вжимаюсь в стул, чувствуя, как по спине течет холодный пот.