Страница 18 из 89
Глава 10
Макс
Встречу с застройщиками пришлось перенести.
Серега в трубку вздыхал, но спорить не стал — босс сказал «форс-мажор», значит, форс-мажор.
Быстро накладываю себе мясо прямиком со сковородки, отрезаю кусок хлеба и сажусь за кухонный остров.
Она всё стоит.
Жмется у барной стойки, обхватив себя руками, и смотрит на меня так, будто я сейчас начну есть ее, а не говядину.
Понятное дело, у нее шок. Давить — значит испугать еще больше.
— Ты по-любому давно не ела, — говорю абсолютно будничным тоном, не поднимая на нее глаз. — Накладывай себе и садись. Я скоро уйду.
Она отмирает. Делает судорожный вдох.
— Вы… вы меня не убьете?
Ну, вполне логичный вопрос.
— Насть, я, конечно, тот еще псих, но не трогаю невинных девчонок. Стал бы я тебя спасать, если бы убить хотел?
Она сглатывает, нервно теребя край кофты.
— Может, вы маньяк?
— Почему сразу «может»? Я маньяк. — Усмехаюсь.
Она бледнеет так стремительно, что кажется, сейчас снова рухнет в обморок.
Так. Шутка не зашла. Мой внутренний стендапер берет отгул.
— Расслабься, — тяжело вздыхаю. — Не трону тебя. Я же говорю: можешь идти, не держу. Я привел тебя к себе, потому что оставлять там было опасно. Ну правда, поешь. Смотреть на тебя страшно, как тростинка.
Поднимаюсь из-за стола и закидываю пустую тарелку в раковину.
— Запрись изнутри и никому не открывай, пока не вернусь. А мне нужно выйти. Прибраться.
Она даже не представляет,
что
именно мне нужно прибрать. Пока она валялась в отключке на моей кровати, мне пришлось упаковать тех двоих любителей удушений из ее квартиры и запихать их в багажник своего внедорожника. Плюс те три «гусеницы» в пленке из гостиной. У меня сейчас машина загружена под завязку, как катафалк оптовика. Надо вывозить, пока средь бела дня кто-нибудь не заинтересовался, почему мой крузак так просел на задние рессоры.
Беру ключи, накидываю куртку и выхожу из квартиры. В лифте достаю телефон. Мне нужен совет. И я набираю номер, который набирать категорически нельзя.
Гудок. Один.
— Нет, — сразу же отзывается в трубке глухой, стальной голос Сапёра.
— И тебе привет. Даже не выслушаешь? — хмыкаю, выходя на подземную парковку.
— Нет.
— Понимаю, но мне просто нужен совет. Не более.
На том конце повисает тяжелая пауза.
— У тебя пять минут.
Я подхожу к машине и проверяю, надежно ли заперт багажник.
— Чисто теоретически. За что могут пытаться убить девственно чистую двадцатилетнюю девчонку? Дважды за сутки. И, думаю, не в последний раз.
— Макс, твою мать… — Сапёр выдыхает так, словно я только что сообщил ему, что наступил на противопехотную мину. — Ты же не забыл? Если ты засветишься, если тебя раскроют — ты исчезнешь навсегда. И это не угроза.
— Да знаю, знаю, — закатываю глаза. — Так что?
— Значит, что-то увидела или услышала, чего не должна была. Свидетельница, может, чего-то. Классика.
Я замираю с ключами в руке. В голове вдруг щелкает, и детали начинают складываться в идеальную картинку.
— Или
не
услышала…
— Чего? — не понимает Руслан.
Глухая девочка.
Что, если она была там, где кто то, с кем то, общался, о чем-то договаривался и они подумали, что она их услышала?
Поэтому она не вкурсе что происходит.
— Спасибо тебе, Сапёр, — на моих губах сама собой расползается хищная улыбка.
— Александр… Макс. Александр.
— Да-да. Привет доку. Убежал.
— Не звони мне больше никогда.
— И я тебя люблю.
***
Я сбрасываю вызов, засовываю телефон в карман и сажусь за руль.
Спустя три часа «садовых работ» в живописном, но абсолютно безлюдном лесном массиве за городом, моя совесть, как и багажник крузака, были кристально чисты.
Тела надежно упокоились на глубине, достаточной, чтобы их не унюхали даже самые целеустремленные лисы, а мой внутренний ЗОЖник напомнил, что после физических нагрузок организму нужна клетчатка.
Поэтому на обратном пути я зарулил на Губернский рынок.
Шум, гам, запахи специй, свежей зелени и сырого мяса. Идеальное место, чтобы окончательно переключиться с режима «чистильщик» на режим «заботливый хозяин».
Я стоял у прилавка с овощами и с подозрением, достойным криминалиста, разглядывал помидоры.
— Фарход, брат, ну ты мне скажи, это что такое? — я брезгливо подцепил двумя пальцами крупный, глянцево-идеальный томат и поднял его на уровень глаз.
Смуглый, круглолицый продавец в тюбетейке, с которым мы давно были на «ты», всплеснул руками так, словно я только что оскорбил его мать.
— Э-э-э, Макс-джан! Зачем так говоришь? Смотри, какой красавец! Ташкент! Сладкий, как первый поцелуй, мамой клянусь! Только с ветки!
— Фарход, — я тяжело, с философской грустью вздохнул, глядя на этот красный пластиковый шар. — Первый поцелуй обычно неловкий, слюнявый и отдает дешевой жвачкой. А этот помидор… он вообще ничем не пахнет. У него нет души, понимаешь? Ты посмотри на его цвет. Это же агрессивный маркетинг, а не овощ. Он рос в теплице под лампами дневного света и слушал не пение птиц, а гул вентиляторов. В нем нет страдания, которое делает томат по-настоящему вкусным.
Фарход завис, моргая черными глазами.
К моим закидонам он, в принципе, привык, но каждый раз искренне пытался понять, шучу я или у меня реально не все дома.
— Какое страдание, брат? Овощ должен расти и радовать!
— Природа идеальна в своем несовершенстве, — назидательно произнес, откладывая пластмассовую фальшивку и запуская руку в соседний ящик, где лежали помидоры поменьше, с зелеными попками и кривобокими бочками. Поднес один к носу. Втянул воздух. — Вот. Чувствуешь? Пахнет землей. Ботвой. Солнцем. Он боролся за жизнь, тянулся к свету, терпел засуху. У него есть характер. Давай мне вот этих, килограмма два. И положи так, чтобы не помялись, они нежные.
— Как скажешь, дорогой, — Фарход заулыбался, ловко подхватывая бумажный пакет. — Огурчики брать будешь? Смотри, пупырчатые, хрустят — как музыка!
Я перевел скептический взгляд на огурцы. Взял один, покрутил в пальцах.
— Почему они изогнутые? У них было трудное детство? Или им не хватало калия в почве?
— Макс, ну ты опять! — засмеялся продавец, взвешивая помидоры. — Нормальный огурец! Прямой только в супермаркете бывает, из парафина сделанный. А этот — настоящий, живой!