Страница 102 из 186
Воспользовавшись заторможенностью отравленного алкоголем организма Фильфиневича, отталкиваю его от себя. Но уйти он мне так и не дает. Подняв на руки, тащит в дом. И как я ни сражаюсь, отбиться от него не получается.
В гостиной Дима начинает творить немыслимое — поливает меня сначала водкой, а затем и вовсе хлорированным чистящим средством. После такого я, естественно, теряю терпение и адекватность — плескаю из емкости на него.
Не знаю, как мы ее не напились, ведь в процессе грязные рты не закрываются.
— Сосала ему? Сосала?!
— А ты что делал? До желудка свою блядь вылизал?!
В гневе утрачиваем способность мыслить разумно. Все ограничители слетают. Нет никаких табу. Никаких страхов. Никаких моральных принципов.
Когда Люцифер затаскивает меня в ванную и толкает под душ, кажется, что утопить хочет — держит под обрушившимся водопадом, не позволяя сделать вздох.
Захлебнувшись, начинаю кашлять и судорожно плеваться.
Что делает этот ублюдок дальше?
Выдернув меня из-под потока, поливает мою голову шампунем и принимается размазывать его по волосам.
— Какого черта? — ору, пока он моет меня, как вшивого котенка. — Совсем, блин, упился?!
Ответа нет. Намылив мои волосы, Дима просто запихивает меня обратно под воду. Я вцепляюсь в ворот его рубашки и, прикладывая все усилия, утаскиваю подонка за собой. И.. Из-за того, что координация выкипающих тел нарушена, между нашими губами случается авария. Только из-за этого! Лобовое столкновение. Удар, и вот он — уникальный, ни с чем не сравнимый вкус катастрофы.
Разбиваемся. Разлетаемся в щепки.
Но, черт возьми.. Как же похрен!
Звериная схватка — не что иное, как бой за жизнь. Только не свою. Супостата. Идет свирепое сражение душ. Зубами по губам. Глубже. Глубже. Еще. Языком по языку, как клинком о клинок — до искр.
У этого сражения эффект ударной волны. Эффект Пашена-Бака. Эффект плацебо.
Внутри меня творится какое-то бесконечное сумасшествие.
Но то, что исходит от Димы, еще безумнее.
Граничащая с тремором дрожь. Близкие к крикам стоны. Движения на изломе яростной ненависти, одержимой страсти, алчной ненасытности и отчаянной нежности, словно он является эпицентром того самого апокалипсиса, в котором сошлись в битве все четыре всадника — чума, война, голод и смерть.
Мы падаем. Падаем. Падаем.
Сначала фигурально. А потом и реально. Приземляемся коленями на кафель. Вкупе с изменившимся углом падения воды это хлестко приводит в чувства. Толкаясь, расходимся по сторонам.
— Ты невкусная, — жалит Фильфиневич словами.
Мои щеки, грудь и живот обжигает миксом противоборствующих эмоций.
Я вижу, что Диму по сей час трясет, буквально выворачивает наизнанку. Вижу его больные глаза — красные и блестящие. Вижу, каким одурелым является проламывающийся сквозь мрак души взгляд. Вижу, как то и дело болезненно сокращаются мускулы его лица — он им совершенно не владеет.
Вижу! Я все вижу!
Но меня задрали контрасты между тем, что Фильфиневич делает, и что говорит!
Пока он держится за свою гребаную графскую гордыню, моя собственная душа мигрирует. Господи, она шатается где не попадя! Она ходит туда, куда нельзя соваться. Она обещает не вернуться.
— Всегда была невкусной. Острой. Обжигающей. Терпкой. Едкой. А после него .. — садюга прерывается, потому что губы на этой фразе дрожат, как у маленького мальчика. Видел, как Шатохин меня поцеловал? Думает, что я ответила? Дебил! Какой же потерянный дебил! Мне обидно и больно. За себя. И, Боже мой, за него. Но я молчу. Молчу, давая себе обещание никоим образом не помогать падшему. — После него ты отвратительна до ужаса!
Я все понимаю. Однако в эти секунды мне так мучительно больно, что кажется, будто с хрипом пена изо рта пойдет.
— Так не лезь ко мне, Дима.
Господи..
Ума не приложу, откуда я беру силы, чтобы голос прозвучал настолько ровно и безразлично.
Люцифер стискивает челюсти. Сжимает так крепко, что по лицу вибрации ползут. Ощущение, что от напряжения либо глаза вылезут, либо его полностью разорвет.
— То, что ты сегодня наговорил, поставило жирную точку, — шепчу, чтобы как-то снизить градус, который усиливает тишина. — Больше я с тобой спать не собираюсь.
— Это я с тобой не собираюсь! Хлам не подбираю!
С этими словами в мою часто вздымающуюся грудь входит невидимый нож. Он протыкает что-то настолько же эфемерное и уязвимое. Вот вроде бы все органы на месте, целы, а за моими ребрами расползается невыносимая пустота.
Встаю, чтобы уйти. И снова Люцифер меня останавливает.
Эта наглость заставляет меня буйствовать. Бью его, не жалея сил. Он не защищается. И не отпускает. Прежде чем срывает с меня все до последней нитки, заставляю истекать кровью.
Ее в самом деле немало, но Фильфиневичу хоть бы хны!
Притихаю, когда понимаю, что патологический психопат не к сексу меня склоняет, а моет. Он, блин, моет меня во всех местах! Сам «пользоваться» больше не планирует, но зачем-то «очищает». Идиот!
Странно, что хлоркой не заливает..
До победного терплю это странное унижение. Диму же, хоть это и немыслимо, с каждой минутой больше и больше разбирает. Под конец экзекуции он выглядит абсолютно невменяемым, будто лишь сейчас в полной мере догребло выпитое.
— Все.. Пошла отсюда.. — бормочет невнятно.
Выпирает меня из ванной, как последнюю дрянь. Едва успеваю завернуться в халат.
На языке много чего вертится, но я осознаю, что если начну кричать, то выдам свои чувства, а мне их, наоборот, как никогда сильно защитить хочется.
Молчу. Снова молчу.
Лишь на обратном пути, покидая в спешке коттедж, допираю, где Фильфиневич хотел заставить убирать — гостиная разгромлена.
Господи.. Дурак.. Какой же дурак!
Хвала Богу, удается прокрасться в домик прислуги без свидетелей.
А там..
Лежа в своей постели, но на той ее половине, которая за каким-то чертом впитала запах Люцифера, я внезапно обнаруживаю на своих щеках слезы.
Бо-о-оже..
Почему так больно?
[1] «It's the final countdown», Europe.
[2] «Y.M.C.A.», Village People.