Страница 101 из 186
42
У этого сражения эффект ударной волны.
© Амелия Шмидт
— Ты мне нравишься, — заявляет Чарушин так просто и, Господи, так неожиданно, что я теряюсь.
Меня паралич сковывает, а он, блин, ржет.
Мы на море. По бедра в воде. У каждого в руке по бутылке шампанского. Ждущий на пляже таксист, за любезно сунутые Артемом деньги, взял на себя дополнительные обязанности и врубил для нас музыку. Треки, конечно, из прошлого тысячелетия, но нам весело. По крайней мере, было минуту назад, когда мы в три голосины орали «It's the final countdown[1]».
Не спрашивайте, как здесь оказались. Сама не знаю, в какой момент перестроился маршрут. Наверное, никому из нас на самом деле не хотелось ехать домой.
— По-моему, кому-то пора закругляться с шампанским, — крякаю я после паузы.
И к необычайно теплому смеху благородного Артема Чарушина присоединяется милое хихиканье Марии.
— Говорю без всякого подтекста, Шмидт. Нравишься как человек. Ты крутая. Живая. Настоящая.
Такое количество комплиментов заставляет меня еще сильнее смутиться.
— Прекрати, — шепчу сконфуженно, брызгая в Чару водой.
Он не пытается уворачиваться. Только на мгновение зажмуривается. Взмахом ладони сгоняет капли с лица.
— Ты должна приехать ко мне в гости, — продолжает с обезоруживающе широкой и красивой улыбкой. — Я познакомлю тебя со своей семьей.
Что-что? Со своей семьей?
Я в бреду?
Едва справляюсь с оторопью.
— Боже, кто ты такой? — выражаю изумление самым безопасным путем, задействуя сарказм.
— Ты вообще реальный? — вторит мне Маша.
Бравый рыцарь со смехом раздувает грудь.
— Я хочу с тобой дружить, — добивает он меня. И пока я пытаюсь обрести дар речи, по-джентельменски делает аналогичное предложение моей подруге: — И с тобой, конечно, тоже.
— Вот надо же.. — сдавленно выталкиваю я. Снова на него брызгаю. — Как легко ты об этом говоришь! А я с тобой не хочу, Чарушин. Прекрати. Слышишь? Прекрати сейчас же. Я не верю в чудо! Я перестала верить в него и хороших парней раньше, чем в Деда Мороза. Слышишь? И вдруг появляешься ты, так просто и прямо говоришь все эти вещи! Что ты за человек? Безобразие! — вроде как ругаюсь, но в голосе ни одной негативной ноты не проскальзывает.
Забавляюсь, и мне это нравится.
Чарушин тоже веселится.
— Чудо существует, — убеждает нас важно.
— О, да! И это ты, правда? — со смехом заключает Мария.
— Точно! — выпаливаю я. Соединив большой и указательный пальцы свободной руки, оттопыриваю остальные — выдаю что-то вроде одобрения. — Если бы Земля поставила задачу наладить контакт с инопланетными расами, я бы голосовала за твою кандидатуру, Чара Чарушин. Ведь важно, чтобы зеленые человечки увидели лучшего из нас. Но есть опасение: а вдруг наша планета лишь благодаря тебе сохраняет баланс? Что, если ты улетишь, и мы все сорвемся в черную дыру?
Артем хохочет, качая головой.
— Жаль, что ты не училась со мной в школе, — сокрушается шутливо. — В пятом классе я сконструировал ракету на конкурс, но как-то даже не думал, что могу просто сесть в нее и улететь.
— Не думал, да?
И снова мы все ржем.
А через мгновение, улавливая слова играющей на пляже песни, не сговариваясь, вытягиваем: «It's fun to stay at the Y.M.C.A[2].».
В какой-то момент ловлю себя на ощущении, что действительно как никогда классно время провожу — пою, танцую, смеюсь и заливаюсь вкуснющим шампанским.
Вот только возвращаться в усадьбу все равно приходится.
Возле пункта пропуска на территорию Чарушин покидает салон такси вместе со мной и Марией. Настаивает на том, чтобы довести нас до дома. Мы возражаем. Достаточно того, что его увидела охрана. Зачем еще перед остальным персоналом светиться? Сплетен потом не оберешься! А Саламандра, если узнает, что мы гуляли всю ночь, и вовсе оштрафовать может.
— У Марии в сумке перцовый баллончик, а я в совершенстве владею китайскими боевыми искусствами, — отшучиваюсь за нас двоих.
И зря.
Едва мы, распрощавшись с Артемом, ступаем на территорию коттеджа, из полумрака террасы выходит Фильфиневич.
И казалось бы.. Что такого? А я пугаюсь сильнее, чем если бы рядом настоящий Люцифер появился. Дернувшись, на автомате хватаю Марию за руку и вместе с ней ухожу технично в сторону. Увы, это не помогает спастись от дьявольского воздействия. Фильфиневич смотрит мне в глаза, подвергая мою душу всем пыткам ада. Инстинктивно замираю. В экстренном режиме адаптируюсь. Только вот сердце, взъярившись, провоцирует крайне непоследовательную работу организма.
Визг внутри меня стоит поражающий. Это мои нервные клетки, подобно беглым крысам, заходятся дикими воплями страха и бросаются врассыпную наутек.
— Шмидт, — протягивает Дима со столь твердой и резкой артикуляцией, что кажется, словно внутри него зарождается гром. И тем не менее первый разряд следует внезапно. — Сюда иди! — рявкает он, заставляя меня содрогнуться.
Да что за черт такой?!
— Что тебе надо? — выкрикиваю, оставаясь на месте.
Хочу произнести сердито, но голос подводит — звучит тонко и шатко.
— Сказал, сюда иди! Работа есть, — гаркает Люцифер, не сбавляя оборотов. — Ты, на хрен, домой, Мария!
Только я хочу сказать, что в это время суток он не вправе никем командовать, Маша осторожно высвобождает руку из моего захвата.
— Прости.. — бросив это, она, блин, тупо сливается.
В потрясении провожаю ее взглядом.
— Шмидт, — следует новый нутряной раскат. — Долго мне ждать?!
Поворачиваясь к мудаку, понимаю, что он едва стоит на ногах.
Все это время пил?
— Сейчас три утра, Дима. Мой рабочий день начинается в девять. Так что, спокойной ночи!
— Думаешь, я позволю тебе уйти?! — этот рев бьет мне в спину агрессивной волной.
И двух шагов не успеваю сделать, как Фильфиневич настигает физически. Дернув меня, заставляет обернуться.
— Где ты была? На кого ты похожа? Видела себя?! Мокрая, растрепанная, вонючая, в песке вся! Тебя на пляже, что ли, ебали?! И как, понравилось? Понравилось тебе, Шмидт?! Что ты молчишь?! — кричит, задыхаясь от поразившей его разум, душу и тело ярости.
А я молчу. Молчу, да.
Потому что страшно. Потому что больно. Потому что сладко. Потому что кожей все его эмоции чувствую.
— Противно тебя касаться, — шипит и морщится.
Только не от омерзения. А из-за страданий, которые проживает его треклятая духовная сущность.
— Так не касайся, — роняю с видимым равнодушием.