Снег и Шелк

От пережитых чувств обморок был недолгим; вскоре Цао Мэй открыла глаза и медленно осмотрелась. В ее темных глазах мелькнул огонек узнавания, она вспомнила то место, которое было для нее домом. Домом, который перестал быть безопасным. Домом, который она перестала любить.

— Дочка, — прошептал Цао Юань, с тревогой вглядевшись в ее бледное лицо, такое родное и теперь такое чужое и незнакомое. Она была слишком слаба, чтобы встать, и он только осторожно коснулся ее холодных пальцев. Больше всего в тот миг он боялся, что она отдернет руку, но вместо этого она молча притянула его ладонь к своей щеке. — Небеса уже покарали мою жестокость — я едва не потерял тебя. Прости меня, Мэй-эр…

— Это я перед тобой виновата, — тихо проговорила принцесса. — Я была такой маленькой и глупой… Я подвела людей, которые меня сопровождали, и пять лет заставляла тебя страдать. Прости меня, я ужасная дочь, — прошептала она, покачав головой, но вместо привычного гнева или ледяного молчания князь потянул ее к себе и обнял, как маленькую, склонив ее голову к своему плечу и прижавшись щекой к ее макушке.

— Я не менее ужасный отец, — вздохнул он. — Мэй-эр, моя северная звездочка… Раз уж Будда уберег от беды и преподал нам хороший урок, давай все забудем. Давай простим друг другу наши ошибки.

— Ты правда примешь меня обратно? — принцесса подняла заплаканные глаза и посмотрела на него снизу вверх.

— О чем разговор, — князь с трудом улыбнулся. За долгие годы он успел отвыкнуть от этой чистой, искренней улыбки, которая не скрывала за собой ни боли, ни насмешки, ни издевки. И тогда дочь сама опустила голову ему на плечо и обняла за пояс.

Они долго еще сидели молча. И неожиданно легко стало на сердце, когда они друг друга простили, как будто все пять минувших лет они жили с этим грузом, не в силах ни избавиться от него, ни высказать. Многое можно было бы сделать иначе, но теперь стоило начинать от того, к чему они пришли — трудно, больно, заново, не вспоминая то, что осталось в прошлом.

Весь остаток дня Цао Юань не отходил от дочери, а она смеялась и говорила, что больше никуда не исчезнет. Он отослал всех министров и советников, пообещав разобраться с делами на следующий день, а сам не мог оставить Цао Мэй одну, говорил с ней, расспрашивал об Академии, о друзьях и, наконец, о том, как ей все-таки удалось убежать тогда из тщательно охраняемой кареты и незамеченной проскользнуть мимо такой толпы слуг и солдат. Она рассказывала сперва нехотя, но потом, поняв, что он интересуется из чистого любопытства, все-таки призналась, что не спала всю ночь, подговорила двух служанок, чтобы они отвлекли стерегущего карету евнуха, и, когда весь лагерь уснул, она ускользнула — но пошла в Академию далеко не сразу. Переодевшись в заблаговременно взятое с собой простое и скромное хлопковое платье, она спряталась в дальнем поселке, взяла мужское имя и прожила там почти целую луну, до того, как объявили ежегодный экзамен в Академию. При дворе она получила хорошее образование, поэтому сдать экзамен на общих основаниях ей оказалось нетрудно, но куда труднее оказалось другое.

Девушка смутилась и умолкла, и князь с любопытством поинтересовался, что было дальше, и, только пообещав не наказывать никого за ее дурное поведение, услышал, что с документами ей помог доктор Си, который все время об этом знал. Принцесса доверяла ему, и он подсказал ей бежать не куда-нибудь, а именно в Академию: и из провинции уезжать не придется, и время пройдет с большой пользой.

Цао Юань хотел казаться серьезным и строгим, но он смеялся. Смеялся над тем, как его красавица-дочь целую неделю училась закручивать волосы мужской шпилькой в высокий узелок на макушке, чтобы не отличаться от учеников-юношей, как пила много холодной воды, чтобы говорить более хриплым голосом, как на экзаменах от волнения все время забывала свое выдуманное имя и запиналась, боясь быть раскрытой.

Немного свыкнувшись с тем, что отец и в самом деле решил оставить прошлое, Цао Мэй рассказала и про свою дружбу с наследником южного престола. Цзинь Сан, наверное, не знает, что происходит в северной провинции… Она смущенно усмехнулась.

— Он знает о том, что я объявил о казни, — хмуро сказал князь в ответ на ее вопрос и потер лоб, словно уже и не хотел вспоминать это ни разу. — Я пообещал ему, что вы… что его друзья останутся живы, если он выполнит мое поручение. С поручением он не справился… Но я не стану никого казнить, — девушка испуганно замерла, но он поспешил ее успокоить. — Капитан Дао послал письмо с доносом. Я сделаю вид, что его не было.

— Капитан Дао? Разве он не был командиром третьей стражи?

— Теперь он начальник дворцовой стражи и командир первой стражи в армии. Я назначил его уже после того, как ты… сбежала.

— Начальник стражи… — принцесса задумчиво провела рукой по волосам, наморщив лоб. — Можно мне взглянуть на письмо?

— Я принесу.

С этими словами князь поднялся и вышел, оставив у дверей покоев дочери прислугу, а Цао Мэй осторожно поднялась с постели. Она уже хорошо отдохнула и чувствовала в себе достаточно сил, чтобы подойти к окну, выходящему в сад. В саду всегда царила легкая и влажная прохлада — в комнаты ворвался поток свежего воздуха и дышать стало легче, но принцессу бросило в жар, и она стояла у открытого окна, обхватив себя руками за плечи. Отец сказал, что этот капитан Дао послал письмо с доносом, по которому и схватили ее друзей, но где доказательства, что капитан говорит правду? Она видела отца в великодушии и в отчаянии, в гневе и в милости, но никогда не видела его бессмысленно жестоким, и это новое, незнакомое в нем пугало ее почти так же сильно.

Она сжала в кулаке золотую печать с иероглифом. Цзинь Сан сейчас вернулся на родину, но вряд ли это возвращение было легким и счастливым: по одной случайно брошенной фразе принцесса поняла, что от капитана — начальника дворцовой стражи — ничего хорошего ждать не приходится, а уж от наместника, который сейчас правит на юге — и того меньше. Когда они в Академии искали, в чем его можно обвинить, она нашла недавние свитки, в которых говорилось о нем: он был чиновником на севере, занимался всяческим сбором — сбором налога, сбором сезонного урожая, сбором солдат от каждой семьи, — и почти каждое второе его действие было незаконным или превышало все меры дозволенного. Рассказы о взятках не были ложью, но тогда слушать их никто не стал, а сейчас, когда она — уже принцесса, а не безродный мальчишка Ао Мэнь из академии, — сейчас ее послушают охотнее.