Снег и Шелк

— Эй, художник, — голос Дао Ляна вывел его из оцепенения. В нем уже давно не звучало того пренебрежения, как пятью годами ранее. Цзинь Сан давно заметил, что капитан стал уважать его упорство и спокойствие, а когда он поступил на службу к князю, и вовсе сменил гнев на милость, от прежней насмешливости и ненависти оставив только легкую неприязнь, как к любому чужаку. К тому же, Дао Лян явно чувствовал вину за искалеченную рабочую руку: всякий раз, заговаривая с юношей, он невольно поглядывал на кожаный наруч и отводил глаза. — Комнаты уже готовы, а тебе завтра весь день работать. Иди, выспись.

— Благодарю, капитан, — равнодушно откликнулся молодой писарь и медленно пошел к дому, стараясь не смотреть по сторонам. Внутри пахло свежим деревом и краской, стены были обиты красным шелком, полы застелены циновками, все выглядело чистым, новым, чужим. Он шагал по пустой галерее, и его шаги гулко отдавались эхом — в доме, где когда-то звенел детский смех, теперь было тихо.

Слуга проводил его до дверей, и Цзинь Сана в очередной раз будто облило горячей водой: покои для него отвели в самом конце западного крыла. Здесь раньше была его комната. Он узнал ее по расположению окна, которое выходило в сад, прямо на сливовое дерево. Когда-то он, десятилетний мальчишка, сидел у этого самого окна и смотрел, как отец упражняется с мечом во дворе. Завидев в раздвинутом окне его любопытный нос, отец сразу же звал его к себе и учил сам, а потом непременно сражался с ним на ненастоящих, подтупленных мечах и чаще всего проигрывал. Это потом уже мальчик вырос и понял, что отец поддавался, но тогда — тогда он чувствовал себя героем. Теперь комнату безжалостно перестроили: другая мебель, другие занавески, другая циновка на полу. Но окно осталось, и вид из него не изменился.

Цзинь Сан опустился на колени перед окном и долго сидел, глядя на дерево. Фигура отца не появилась, да он и не ждал его. Юноша обхватил колени и уткнулся лбом в кожаный наруч. Он давно научился запрещать себе плакать, но сегодня отчего-то не стал. Он был дома — а дома больше не было.

Вскоре стемнело, и из сада сладко и густо запахло ромашкой, мятой, мягким фиолетовым цветком, имени которого юноша не знал. Слуга принес ужин — рисовую кашу, маринованный имбирь и чай, — но Цзинь Сан не притронулся к еде, кусок не шел в горло. Он сидел в темноте, глядя на луну за окном, и впору было завыть. Луна была та же, что и пять лет назад. Только он стал другим.

Он думал о сестре. Где она сейчас? Возможно, они прибудут завтра. Или послезавтра. Когда бы они ни прибыли, он должен поговорить с ней и все объяснить. Но как, если каждая его ошибка грозит смертью ни в чем не виновным друзьям? Как объяснить, что он не предатель, когда все говорит об обратном? Он носит одежду князя, он говорит от его имени.

Он должен найти способ встретиться с ней тайно, ночью, когда стража устанет, а Дао Лян уснет. Они оба — и он, и сестра — знали в этом доме каждый угол, потайные ходы, галереи, где можно проскользнуть незаметно. Если сестра остановится здесь — а она наверняка захочет остаться здесь, в родовом поместье, — он найдет ее и расскажет ей все. О том, как выжил. О том, как жил эти годы. О докторе Си, о друзьях, о князе, который держит их под лезвием меча. О том, что он на ее стороне, просто не может поступить иначе. Он не ждал, что она простит его, не ждал, что поверит. Но знал, что должен хотя бы попытаться.

Юноша лег на спину и уставился в низкие потолочные балки. Он думал, что не сможет заснуть от тяжелых мыслей, однако усталость дала о себе знать: вскоре его сморило. Ему приснился отец — молодой, сильный, с мечом в руке, — и матушка, такая же красивая, какой он ее помнил, с темными глазами-черешнями, как у сестры, и доброй улыбкой. Родители стояли под сливовым деревом, отец обнимал матушку за пояс, она прислонилась щекой к его плечу. Цзинь Сан бросился к родителям, потянулся к ним, но тени отступили, сделались бледнее.

— Мама! — во сне кричать не получалось, и он не слышал собственного голоса. Руки отчаянно хватали воздух, а родители под цветущей сливой улыбались грустно и ласково. — Отец! Не уходите!

— Мы здесь, сынок, — мягко говорил князь Цзинь, и госпожа Цзинь согласно кивала. — Мы никуда не ушли.

— Когда я еще вас увижу⁈

— Сынок, каким бы ты ни был взрослым, и что бы ни было между нами — размолвка, расстояние или даже смерть, — отец и мама всегда будут с тобой. Вот здесь, — матушка протянула невесомую, почти прозрачную руку к его груди, и там, где должны были прикоснуться ее пальцы, словно скользнуло мягкое тепло.

Утром Цзинь Сан проснулся с улыбкой — и точно знал, что поступает правильно.