Снег и Шелк

— Генерал Чжоу? — ахнула девушка, задохнувшись от возмущения. — Генерал⁈ Учитель, но… Но он же старый!

Он хотел было сказать что-то еще, но, не дослушав, Шэн Тао выскочила из комнаты, не забыв, впрочем, аккуратно и негромко задвинуть ширму. Подумать только, генерал! У него множество наград, почет и слава, но наверняка кривые ноги, большой живот и седая, лысеющая голова…

Шэн Лин устало потер виски двумя пальцами и опустился в позу медитации. Сегодня, как и много других вечеров, он просил не за себя — а за нее, за то, чтобы ее сердце успокоилось, нашло верное решение. В такие времена, неспокойные и тяжелые, молодой девушке не выжить в одиночку. Муж не только станет ее поддержкой и опорой, но и просто-напросто сможет защитить от внешней угрозы. Муж-генерал — прекрасная кандидатура, тем более, что он и сам просил ее руки. Богатый выкуп волновал доктора меньше всего: ему хотелось лучшего для своей единственной ученицы и дочери покойного друга. Пусть даже это пришлось бы сделать, не спрашивая ее саму. Он сказал ей, надеясь, что они смогут поговорить и он сможет дать ей надежду на счастливое будущее, но девушка только испугалась и обиделась — наверное, стоило дать ей ночь на размышления.

Заперевшись у себя, Шэн Тао металась по покоям, как загнанная в клетку пантера. Она и не думала о свадьбе, и в ближайшее время никак не планировала выходить замуж — ей еще столько нужно успеть! Пожить с нелюбимым мужем, в чужом доме, потосковать и наплакаться она всегда успеет, а вот получать опыт в целительском искусстве потом будет уже поздно. А потом родятся дети… а если еще придется мириться с матушкой жениха, престарелой тетушкой-генеральшей, которая ее невзлюбит с первого взгляда…

Шэн Тао упала на колени и заскулила, вцепившись зубами в рукав. Не хотелось огорчать доктора, который, быть может, и в самом деле хотел для нее добра, но оставаться и ждать печальной судьбы тоже ее не прельщало. Недолго подумав, она нажала на одну из половиц — та подалась, открывая тайник и небольшую связку монет, накопленных с приема собственных больных. Пересчитав свои сбережения, Шэн Тао довольно улыбнулась и, обернув их в тряпицу, спрятала в маленький кошель. Собрала нехитрую смену платья, взяла немного еды, замерла у окна, прислушиваясь к притихшему дому, но ничего не услышала — и выскочила наружу. Она не собиралась убегать насовсем. Но оставаться в четырех стенах стало тяжело.

Дождь еще не прекратился, хотя стал намного тише, и ветер уже не бушевал так страшно. Тропа начиналась сразу за небольшим садиком. Днем здесь было почти уютно: листья бамбука тихо шуршали друг о друга, солнечные пятна играли на земле. Ночью все становилось другим: густые тени наползали на дорогу, корни деревьев высовывались из земли, как руки мертвецов из старых сказок, и луна, как ни старалась, могла просочиться сквозь лиственный свод лишь редкими проблесками света.

Шэн Тао не боялась темноты. Пять лет назад маленькая девочка боялась всего: громких звуков, резких движений, запаха дыма и ярких вспышек. Теперь она знала: страх — это просто замирание энергии ци, холод в груди и дрожь в коленках, и все это проходит, если не останавливаться. Она шла.

Тропинка вывела из бамбуковой рощи и потянулась вниз, к реке. Там, у брода, можно было свернуть на юг, к главному тракту, или пойти по берегу на восток, в сторону границы с восточной провинцией Дуньян. Шэн Тао еще не решила, куда податься. Единственное, что она знала точно — сейчас она пойдет подальше от дома, от свадьбы, от генерала с его правами и притязаниями, от всей этой имперской лжи и войны, которая уже однажды забрала ее семью.

Вскоре темный лес расступился, и Шэн Тао вышла на поляну, освещенную серебряным светом луны. Здесь росла старая сосна с расщепленной молнией верхушкой — ориентир, по которому они с наставником всегда поворачивали, когда ходили за грибами, а от этой сосны начинался спуск к реке. Здесь в ушах звенело от ночной тишины, только вскрикивала где-то ночная птица, и ветер шелестел по пышным древесным кронам.

Шэн Тао достала из узла флягу, сделала глоток. Вода была теплая, с травяным привкусом — она заварила в дорогу слабый настой лимонника, как учил он. При мысли о наставнике в груди опять заныло: она представила, как он придет к ней под утро, заглянет за ширму с пионами, но увидит лишь пустую постель и распахнутое окно. Вздохнет печально, но не станет ее искать. Может быть, просто выйдет на крыльцо и будет стоять там, глядя на лес, пока солнце не поднимется над далекой сизой пеленой гор.

У нее его фамилия, но она не забудет свою прежнюю семью. А отец учил ее никогда не сдаваться, и мама говорила, что у нее хорошая судьба.

Шэн Тао подняла узел, поправила его на плече и снова двинулась в путь. Тропа пошла круто вниз, под ноги начали попадаться камни, обросшие скользким мхом — приходилось ступать осторожно, цепляться за ветки кустов и аккуратно соскальзывать по траве. Спускалась она долго и вышла к реке, когда уже начало светлеть, и темная ночная мгла рассеялась, уступая место голубым предрассветным сумеркам.

Вскоре тропа вынесла ее на берег — пологий, заросший камышом, ивой и молодым тростником. Река бежала широко и плавно, перекатываясь через гладкие валуны у дальнего берега. С наслаждением скинув узелок, Шэн Тао подошла к воде, умылась, кое-как разобрала спутанные волосы и выпила воды прямо из пригоршни. Шэн Лин не раз говорил, что вредно пить сырую холодную воду, но ей было так жарко и тревожно, что обо всех советах она забыла.

За горной грядой разгорался рассвет. Золотистые полосы тянулись по небу, раздвигая ночные тучи и пробивая дорогу солнцу. Река почернела, потом посветлела, в ней отразились облака и дрожащие ивовые ветки, на том берегу в зарослях камыша зашуршало семейство мандаринок.

Даже у несмышленых утят была своя семья и свой камышовый дом…

— Как бы ты ни был хорош в бою, генерал, моя крепость тебе не по силам, — хмыкнула Шэн Тао и с досадой швырнула в воду плоский камушек.

Хруст ветки неожиданно повис в воздухе. Он родился в густой тени плакучей ивы и затих так резко, словно тот, кто там прятался, замер на месте, поняв, что его услышали. Шэн Тао еще не видела фигуры среди стволов, но уже знала, что там кто-то есть. Не зверь — зверь не стал бы прерывать движение на полушаге. Человек.

Пальцы сами собой сомкнулись на костяной рукояти ножа, спрятанного за поясом. Она не стала выдергивать оружие сразу: наставник учил ее никогда не торопиться, но тело реагировало на опасность быстрее разума.