Снег и Шелк

Глава 40

Окинув взглядом всех собравшихся и притихших людей, девушка из отряда шагнула к краю площадки и заговорила, и ее звонкий и чистый голос полетел над этой тишиной:

— Я, Цао Мэй-шэньян, наследная принцесса провинции Бэйчань, говорю от имени князя Цао Юаня… моего отца. Я приказываю остановить бой. Отвести отряды северной армии обратно в город. На время переговоров объявить перемирие. Исполняйте немедленно!

По рядам всех собравшихся на площади прошелестело изумленное и радостное перешептывание. Несказанно удивленные, северяне сперва застыли, но по примеру нескольких молодых солдат принялись медленно и осторожно складывать оружие. С глухим звоном падали на каменные плиты мечи, ножи и топоры, лучники опускали луки и стрелы, отступали от стен и лестниц, смешиваясь с толпой. В знак доверия солдаты Империи и простые горожане тоже бросали мечи, топоры и палки, расступались, пропуская чужих солдат.

К ступеням подошли еще трое юношей из прибывшего отряда: один — высокий и худой, как весенняя ветка, другой — наоборот, невысокого роста, полноватый и с круглым румяным лицом, третий — смуглый, с резкими, живыми чертами лица. Все они, одетые в одинаковую форменную одежду Академии и с большими свитками в руках, поклонились сперва принцессе, потом генералу Чжоу, и самый высокий из них обратился к нему:

— Чжоу-гунцзы! Меня зовут Фан Эр, я сын судьи из северной столицы. Это — мои соученики и друзья, Бай Лин и Сюй Кан. Пять лет мы учились вместе с Ее Высочеством и с наследником провинции Наньхэ, и сейчас мы пришли требовать справедливости.

— О какой справедливости вы говорите? — тихо и хрипло проговорил Чжоу Мин. Откашлялся, чтобы голос звучал увереннее и тверже, с трудом проглотил проклятый комок в горле. Принцесса повернулась к нему. Ростом она казалась даже меньше, чем Шэн Тао, ее макушка едва доставала генералу до груди, однако смелая девушка не смущалась ничего: ни того, что на них смотрят три провинции, ни того, что ей приходится запрокидывать голову, чтобы говорить с генералом глаза в глаза.

— Нам нужно пройти во дворец и поговорить со старшим военным советником Ван Ци. Дело в том, что у нас есть основания, чтобы арестовать его с обвинением в измене трону.

Чжоу Мин опешил. Обвинить в измене трону его старшего советника? Ван Ци всегда был тихим, неприметным человеком. Однако у самого генерала тоже были подозрения, и особенно теперь, когда он понял, что лучший друг, Шуан Фан, не предавал его, а плащ и якобы найденный на его месте яд принес не кто иной как Ван Ци — подозрения постепенно оправдывались.

В другой день Чжоу Мин был бы рад раз и навсегда покончить с интригами вокруг себя. Но сегодня его не радовало ничего. Мрачнее грозовой тучи над перевалом, он кивнул девушке:

— Идемте во дворец. Я проведу вас.

Неожиданно из толпы послышался крик.

— Стойте!

Принцесса и ее спутники обернулись, те, кто стоял дальше, наоборот, с любопытством вытянули шею, и все увидели, как по некогда белоснежным ступеням взбежал высокий юноша в ханьфу цвета морской волны, окровавленном, перепачканном землей и глиной.

Он остановился напротив принцессы и никак не мог отдышаться, только смотрел на нее, смотрел, смотрел и не верил своим глазам — до того изумленным показалось его лицо. Он протянул было руку, чтобы взять друга за плечо, но рука опустилась сама собой, да и того самого друга больше не было. Сердце глухо билось о ребра изнутри, и минуту-другую он был не в силах ничего сказать, а друзья терпеливо ждали.

Наконец принцесса слегка наклонила голову набок, глядя на него с некоторым смущением и в то же время с интересом. Цзинь Сан, опомнившись, сложил руки перед собой и глубоко поклонился со всем почтением — она положила ладонь ему на плечо, заставляя выпрямиться. Он смотрел в ее глаза и видел глаза и улыбку своего близкого и верного друга, но теперь перед ним стояла девушка, и это совсем не вязалось с тем образом тихого, скромного и смышленого студента, которого он помнил.

— Ваше Высочество, — прошептал он. Голос неожиданно подвел и сорвался. Горло стиснуло невидимым обручем. Однако юноша понимал: если он сейчас поддастся изумлению и целой буре нахлынувших на него чувств, то больше не представится подходящей возможности заявить о себе перед лицом трех провинций. Поборов первое смущение и удивление, он негромко проговорил, запинаясь: — Мэй-шэньян, у вас есть одна вещица, которую я отдал вам перед отъездом. Скажите, пожалуйста, она при вас?

— Разумеется, — кивнула девушка и вынула из-под воротника ханьфу перстень с печатью: он висел на цепочке, как массивная подвеска. Цао Мэй повернулась к юноше спиной и перекинула волосы вперед. Цзинь Сан осторожно и несмело прикоснулся к ее теплой загорелой коже. Провел пальцами вдоль цепочки, нечаянно тронув мягкие завитки волос на затылке. Пальцы предательски дрожали, пока он пытался расстегнуть замок, но вот наконец перстень с золотой печатью послушно соскочил с цепочки, и он, поблагодарив принцессу еще одним кивком, обернулся к людям и поднял руку с реликвией.

Солнце вышло из-за туч, освободившись окончательно, и мокрая от дождя площадь засверкала в золотисто-алых лучах заката. Высокая и стройная фигура наследника замерла на краю лестницы, как изваяние; он смотрел сверху на площадь, на то, что осталось после жестокой битвы, и сердце у него болело. Столько людей было убито, столько раненых, столько крови на белоснежных плитах… Он не раз думал о том, что скажет своим подданным, когда вернется с честью и с доказательством права на южный престол. Однако теперь все слова казались неправильными, грубыми, фальшивыми.

Что он, мальчишка, почти не видевший настоящей войны, мог сказать тем, кто потерял в этой страшной битве отца, сына, друга? Разве честно теперь будет ему править этой землей, которую своей кровью отстояли другие? Да, война не обошла стороной и его, но в тот миг, стоя перед сотнями героев, стоя под небесами, откуда смотрели павшие и великие предки, Цзинь Сан почему-то чувствовал не гордость, а стыд. Золотая печать — знак императора — обжигал ладонь, точно украденная.

Неожиданно рядом почудился тонкий и нежный аромат клубники и сладких фруктов. Маленькая прохладная ладошка скользнула в его ладонь, слегка сжала, словно напоминая о том, что он не один, и так же быстро отстранилась.