Снег и Шелк

Глава 34

На рассвете третьего дня большой отряд без знамен и почти без опознавательных знаков клана Цао выдвинулся из столицы Бэйчань. Собрав волосы в тугой узелок и переодевшись в дорожный ханьфу, принцесса снова сделалась похожа на тоненького, стройного юношу с красивым и горделивым лицом, и друзьям видеть ее такой было привычнее. Самый важный свиток передали в ее дорожную сумку, и она, строгая, серьезная, ехала в окружении вооруженных солдат — не подступиться.

Отряд торопился, и болтать было некогда. Выехав за пределы провинции, всадники пришпорили коней; стремительно приближались предгорья, напоминающие спящих ежей — полукруглые, неподвижные, поросшие хвойными деревьями, как иглами на спине. К полудню открытую местность раскалило, как вок-сковороду, воздух застыл над землей знойным дрожащим маревом. Дышать было трудно. Говорить даже не хотелось.

Когда солнце переползло середину неба и устало свалилось за перевал, наконец было решено разбить лагерь. Измотанные жарой и сухим воздухом, люди ринулись к ручью, что так славно журчал между больших камней, и выставленные дозорные издали давились завистливой слюной. О караульных почему-то все забыли, и Цао Мэй, набрав в три тыквы-горлянки чистейшей ключевой воды, отнесла каждому. Солдаты радостно благодарили принцессу.

— Не убегайте больше, Мэй-шэньян, — пряча в седых усах улыбку, делано-ворчливо сказал один из капитанов. — Пропадем мы без вас. И отец ваш тоже. Князь Цао-синшэн уже немолод. Пожалейте его.

Цао Мэй ничего не ответила ему, только опустила глаза. Она вдруг поняла: отец не был таким, и то, что он не выдержал и сломался — это не только его дурной характер. Ведь раньше он был совсем другим: смеялся, целовал матушку, баловал ее саму, правил совсем по-другому — строил, открывал, менял. При нем тракт Сяолу дотянулся до самых дальних северных городов. При нем открылись академии. Но еще при нем поднялись налоги и ужесточились законы. При нем началась эта долгая, выматывающая война между людьми одной земли и одного неба.

Принцесса все понимала, но не хотела его жалеть. Это был его осознанный выбор и путь. И все-таки, осознавая, что именно она со своим побегом стала последней каплей, глубоко внутри она испытывала стыд. За пять лет жизни среди простых людей и учебы она узнала очень много, но ее опрометчивый поступок стоил жизни многим людям, которые были казнены за недосмотр. А еще он стоил отцу последнего душевного спокойствия, а значит, и спокойствия всей провинции. Принцесса ни о чем не жалела, но если бы представилась возможность снова сбежать, она бы этого уже не сделала.

Шатры, словно присевшие отдохнуть птицы, распластали на траве белые крылья. Кое-где, под прикрытием больших камней или скал, вспыхнули золотистые глаза костров: несмотря на жаркий день, ночи в горах стояли холодные, и солдаты грелись, старательно соблюдая правило жечь костры без дыма, чтобы не привлекать внимание.

На черном бархатном небе, висящем низко между горных вершин, зажглись любопытные звезды. Лагерь сонно бормотал, шушукался, посапывал, похрапывал, позвякивал посудой. Цао Мэй сидела, обхватив колени и натянув на них дорожный плащ — надо было лечь и выспаться, но сон не шел, и она, положив подбородок на руки, рассеянно смотрела, как пляшут огненные человечки.

В легенде о волке и журавле не было волчонка. Это ее огорчало. Быть может, она неправильно истолковала суть эссе учителя? Что, если ее вообще не должно здесь быть? Может быть, она только все портит, и особенно мешают делу ее глупые девичьи чувства, которые не позволяют трезво взглянуть на врага?

Но с другой стороны — разве они враги? Разве они не учились вместе все эти пять лет, не спорили о литературе и искусстве, не рисовали вместе гохуа и не дрожали на экзаменах? Однако уже одно то, что она — дочь князя, дочь того, которого он считает убийцей, ставит между ними непреодолимую стену.

Цао Мэй тяжело вздохнула и поворошила длинной палкой тлеющие угли. Костер фыркнул искрами вверх, и от льняной одежды сразу же запахло дымом и пеплом.

— Принцесса, почему вы не идете спать? — за спиной захрустели мелкие камушки под сапогами, и в ореол рыжеватого света вышел Сюй Кан. — Завтра опять подниматься рано, опять ехать через горы… Устанете раньше времени.

— Зачем ты говоришь мне «вы»? — Цао Мэй с грустью подняла глаза. — Неужели между нами что-то изменилось?

Сюй Кан смешался, его взгляд забегал. Сцепив руки замком, он вертел большими пальцами вокруг друг дружки — он так делал всегда, когда смущался или попадал в неудобное положение.

— Вы же… наследная принцесса, — тихо проговорил он, запинаясь и не глядя ей в глаза. — Когда мы будем в возрасте наших родителей, вы будете нами править. Нам нужно относиться к вам с должным почтением…

— А если я не хочу править? — тихо проговорила Цао Мэй, тоже опустив ресницы. Ее глаза заблестели в отблесках огня, покраснели то ли от жара, то ли от чего-то иного. — Если я не хочу становиться такой же, как отец? Я люблю его и уважаю, но мне есть за что с ним поспорить, и я не хочу становиться похожей на него. Я не хочу власти. Я только хочу помочь.

— Чего же вы хотите? — неслышно подошли Бай Лин и Фан Эр, услышав голоса друзей из-за неплотно прикрытого шатрового полога. Все трое расположились напротив, и девушка почувствовала себя под прицелом не трех пар глаз, а трех тысяч стрел.

— Я… — она смешалась, робкий румянец тронул ее бледное лицо, и она улыбнулась. — Я хочу замуж. Семью хочу, деток. Хочу писать эссе и читать древние трактаты. Трон не для меня… но я понимаю, что обязана. Мы не выбираем родителей и не выбираем, каким образом отдавать долг Небу. Моим долгом будет престол… Поэтому мне так страшно потерять друзей… потерять вас только из-за моего происхождения. Вы не смущались и не боялись казаться смешными, быть честными и ошибаться, когда с вами был Ао Мэнь… Чем Цао Мэй хуже? Почему она не заслужила такого же доверия?

Все трое переглянулись. Сюй Кан, пристыженный, погрустнел.

— Мы не хотели обидеть вас… тебя, — ответил за всех Фан Эр. — Ао Мэнь всегда был и останется нашим лучшим другом, но к тому, что ты — девушка, еще и наследная принцесса, нам надо привыкнуть.

Цао Мэй с грустью улыбнулась и запрокинула голову, глядя на звезды. Они мерцали на синей мгле, подмигивали, но не могли ничего ей подсказать. Одно она знала точно: за перевалом, на родной земле, которая вдруг оказалась чужой, точно так же смотрит на звезды другой человек.