Снег и Шелк

Глава 32

Луна вышла на холодно-синее северное небо и пролила серебряный свет на остывающие холмы. Лето выдалось на редкость жарким, и от земли поднимался пар, а густая и свежая зелень выгорела на солнце, приобретя желтоватый оттенок. По-летнему крупные и колючие звезды высыпали над долиной, и небо смотрело на землю тысячей мерцающих глаз.

Всю ночь князь Цао Юань не мог уснуть. Старательно прогоняя из воспоминаний минувшее утро с едва не свершившейся казнью, он долго ходил в своих покоях из угла в угол, мерил комнату шагами, а доводы принцессы — логическими рассуждениями.

Если Ван Ци, наследник ранее правившего северного клана, сейчас действует с ними заодно, значит, он против генерала Чжоу Мина. Однако все идет к тому, что поражение в войне потерпит север, а не юго-восток: невзирая на победы в отдельных битвах, общая картина пока складывается не совсем в пользу князя. Разумеется, еще есть шансы отыграться, но…

Для заговорщика будет выгодно почти любое положение. Если падет север, то имя князя будет обесчещено, клан, скорее всего, свергнут, и Ван Ци получит свою власть и северную провинцию. После этого новый правитель реформирует армию, издаст новые законы, найдет сильных союзников и снова набросится на юго-восточные земли, чтобы добраться до императора уже не как военный советник, но как враг. Тогда все империя погрязнет в одной бесконечной и безумной войне.

Чтобы удержать престол, нужно было пожертвовать одним камнем вэйци. А именно — многолетней враждой с юго-востоком. Будет тяжело примириться после того, как люди убивали друг друга, кто-то был в плену, кто-то терял друзей и близких, но это важный шаг, без которого не будет большого мира.

Для этого нужно договориться с генералом Чжоу о том, что северяне отзовут войска и не станут никак задерживать чужаков. В свою очередь, от него стоит потребовать лояльности и хотя бы временного перемирия. Князь не знал истинных целей его визита в южную провинцию, но рассчитывал вскоре выяснить. И, наконец, престол… Престол южной провинции по праву принадлежит Цзинь Сану, так как наследник жив и в добром здоровье. В лучшем случае стоило бы вернуться к их разговору, который произошел в тронном зале пять лет назад: о том, что стоит вернуть Цзинь Сану провинцию Наньхэ.

В тот год сестра, вдовствующая императрица Хуан Цяньсин, особенно сильно сжала тиски. Налоги на северную провинцию выросли втрое; торговлю с соседними землями почти полностью перекрыли, объявив, что тракт Сяолу и горы являются частью Империи. С границ доносили, что она готовит большой поход: хочет раз и навсегда покончить с «северным мятежником», который был виноват лишь в том, что занимал вторую очередь на престол после ее сына, и единственной преградой на пути имперской армии к его границам была южная провинция Наньхэ, которую держал клан Цзинь. Провинция считалась не самой благополучной, но достаточно крепкой для того, чтобы удержать армию. Клан Цзинь был верен императору. Точнее — императрице. Они присягнули ей, они платили налоги в столичную казну, они предоставляли свои дороги для прохода имперских войск и обеспечивали рекрутов. Если бы императрица решила напасть, земли клана Цзинь пропустили бы ее армию через свои земли, как нож пропускают через масло.

Цао Юань понимал это. Его советники твердили одно и то же: «Юг — это ворота. Если мы не запрем их, нас раздавит огромная императорская армия», а он внутренне сопротивлялся. Князь Цао не хотел войны лично с кланом Цзинь: много лет назад он любил ту, которая выбрала Цзинь Вэйлина, и из уважения к ее памяти и ее выбору он все пытался договориться миром. Но мира не получалось. Все время его круглый камень оставался зажатым в углу, и императрице Цяньсин достало бы одного хода, чтобы перекрыть ему дыхание.

Цао Юань посылал письма князю Цзинь, холодные, вежливые, но полные намеков, предлагал сохранить если не дружбу, то хотя бы ровные отношения, предлагал тайный союз — но князь Цзинь Вэйлин отвечал уклончиво: что он верен императору и не может нарушить клятву, что он не хочет рисковать своими близкими ради сомнительного союза. Цао Юань понимал его. Понимал, но не мог принять. Потому что на кону стояла не только его жизнь, а жизни сотен тысяч людей, которые населяли север. Он за них отвечал. Он поклялся их защищать.

Генерал Син Чжухэн — тогда еще бывший командиром тысячи, — первым произнес вслух то, о чем думали все: «Если князь Цзинь не хочет быть союзником, то станет жертвой, третьего не дано». Цао Юань помнил тот разговор. Син Чжухэн давно уже тянул вялую войну между империей и севером и хотел поскорее все это закончить. Он говорил о том, что императрица не остановится, пока не уничтожит всех возможных соперников и не оставит сына-императора единственным продолжателем рода. А еще о том, что если Цао Юань не нанесет удар первым, то завтра имперская армия будет стоять у ворот его столицы.

«Вы должны понять, Цао-синшэн, — сказал тогда Син Чжухэн. — Клан Цзинь — это не просто помеха. Это ключ в руках императрицы. Пока они живы и правят на юге, она может в любой день использовать их против вас. Единственный способ обезопасить север — убрать их и занять Наньхэ нам самим».

Цао Юань все еще сопротивлялся: убийцей целого клана он становиться не хотел, но давление империи уже тогда было невыносимым. Он знал, что войска стягиваются к южным границам и что князь Цзинь не станет армию задерживать. И тогда Цао Юань сдался. Он отдал приказ уничтожить семью Цзинь, занять южные земли — и возненавидел себя за это.

Армия севера перешла перевалы стремительно и растянулась по провинции. Южане не ждали нападения: дворец в Наньлэне пал за одну ночь, князь Цзинь погиб, защищая семью, солдаты, разгоряченные вседозволенностью, убивали всех, кто попадался под руку.

Детям удалось выжить. По слухам, девчонка пропала и найти ее не смогли, а мальчишку взяли в плен и привезли к нему.

Мальчишка оказался хорошим. Не столько сильным, не столько мудрым или дальновидным, сколько отчаянным и остро верящим в справедливость. А еще он был до боли похож на свою мать, и Цао Юань смотрел на наследного принца, а видел ее. Ее гневно поджатые губы. Ее глаза. Он давно уже забыл о своей первой любви, но по-прежнему относился к ней с уважением. И ему казалось, что сделать больно ее сыну — все равно, что сделать больно ей, поэтому он чувствовал не торжество, а пустоту.