Страница 55 из 70
Я снова смотрю на государственного адвоката. Его снова ничего не смущает. А я просто киплю, потому что понимаю, куда она ведет.
— Нет, не заезжал.
— Гражданка Шуйко написала явку с повинной и призналась, что это именно она убила Кравченко, которого подозревает в похищении и убийстве своей дочери, — сглатывает Есеня, и меня мгновенно дергает разрядом электрического тока, проходящего от макушки в ноги.
Уже написала явку с повинной…
— Это полностью противоречит вашим признательным показаниям. Вы принимали наркотические или психотропные вещества в тот период времени?
Вот теперь Есеня на меня смотрит, напряженно кусая губы. Трещина снова кровит. Глаза круглые и взволнованные, будто они пытаются подтолкнуть меня сказать: да.
— Нет, не принимал, — отвечаю недовольно.
— Зачем вы взяли на себя убийство Кравченко?
— Я ничего на себя не брал. Я его убил.
— Могло ли быть такое, что вы видели, как Кравченко был убит? Или проснулись наутро, увидели Кравченко мертвым и подумали, что это сделали вы?
— Нет такого не может быть! — рычу, прожигая её глазами.
— Это наводящий вопрос, — наконец-то оживает адвокат.
— Хорошо, мы не будем его учитывать, — бегло кивает Есеня.
Можно подумать это что-то даст. Она же напрямую указала мне, что мне говорить и как съезжать с убийства Кравченко. Шуйко никогда бы не пришла сама. Её нашла Есеня. Присела на уши, убедила сдаться. Как она на это подписалась, и где сейчас Ванька, с тяжелой степенью ДЦП? Что же ты наделала, ебанутая женщина? Разве я тебя об этом просил?
— Вы оставляли гражданке Шуйко что-то из своих вещей? — продолжает Есеня.
— Я беру 51 статью! — говорю громко, желчно, буравя её тяжелым, обиженным взглядом.
— Ваше право, — вздыхает Есеня, — Вы можете переговорить со своим адвокатом.
Ночь. Камера спит, а я — нет. Стараюсь не двигаться, чтобы лишний раз не скрипела шконка. Я злой. До такой степени, что от плотно стиснутой челюсти болит затылок.
Что же ты сделала? Нашла всех или только Шуйко? По-любому не только её. Минус одно убийство мне ничего не даст, Есеня будет копать до победного. И тогда всё рухнет.
Я сам принял это решение. Возможно, оно было неправильным и сделанным с горяча. Но я искренне хотел защитить этих женщин. Если судьба в лице Есени подкинет им ещё и срок в колонии, в добавок ко всему прочему — это будет полный провал. Королёву могли бы вообще никогда не найти, а теперь моя благоверная сдаст её с потрохами. За ней — всех остальных, параллельно цепляя Лёху и Черненко, который подписал этот геморрой по доброте душевной. Что будет дальше?
Я сам решил поставить крест на своей жизни. Дело сделано, сдавать назад нельзя . В конце концов, я взрослый человек, который должен нести ответственность за свои решения. Конечно, я не знал, что Есеня появится в моей жизни, но что-то менять — просто немыслимо, нечестно, подло. Я дал людям возможность избежать наказания и провести остаток жизни немного лучше. Я сделал для них хоть что-то. Как минимум то, что у их детей не заберут родителей. Не спорю, мне тоже себя жаль. Но стоит хотя бы учитывать численное преимущество. Один я — и все остальные. Их больше, и их судьба куда страшнее. Я потерял сестру, а они потеряли родных детей, Афанасьева всю жизнь будет смотреть в глаза дочери и испытывать боль и чувство вины от того, что это она привела в дом этого мужчину, Ломовой будет смотреть в глаза сыну и знать, что не смог уберечь его от мерзкого педофила. Каждый из них уже наказан. Я киплю так, что не могу унять ни частое дыхание, ни внутреннюю ломку. Телефон под подушкой молчит. Обычно в это время мы с Есеней активно переписываемся, но сегодня она выступает только в роли моего следователя. Либо ждёт, когда я сам что-нибудь ей напишу. И я напишу.
Достаю трубку, прячу её под одеяло, стискиваю челюсть ещё плотней и быстро печатаю:
Корнев: Ты не имела права. Ты должна была обсудить это со мной. Когда ты говоришь, что будешь со мной всегда —. ты должна принимать меня, моё прошлое и уважать мои решения. Я хотел выйти, но не так. Я был готов рискнуть собой, но никого при этом не подставлять. Я не подпишу то, что ты хочешь. Я буду отстаивать свои признания до последнего. Завтра я заявлю тебе отвод, с другими людьми у меня получается договариваться намного лучше. Наверное, зря мы встретились. Я ценил в тебе то, что ты принимаешь мои грехи, как данность, но я не просил их отпускать. Можешь считать, что с сегодняшнего для ты для меня просто — гражданин начальник.
Не жду ответа. Отключаю телефон.