Страница 4 из 70
Город встречает меня привычной провинциальной серостью, холодным ветром и редким, косым дождем. У меня нет времени заселяться в гостиницу, меня уже ждут в колонии, хочу успеть поговорить с руководством. На мне всё то же боевое снаряжение — обтягивающие чёрные джинсы, берцы, которые давно обкатаны на грязи и крови, и куртка, пахнущая кожей и сигаретами.
«Белый лебедь» возвышается тревожной статуей: высокий забор, баррикада шлагбаума, строгие лица на вышках, проволока, обмотанная двумя слоями ржавчины, лающие на фоне собаки, белые кирпичные стены, серые крыши. Есть ощущение, что время здесь останавливается, и даже ветер, доносящий до меня колючие, редкие капли, пришит к этому месту, будто встроен в эту локацию. Славное место для всякой швали.
Берцы гулко цокают по бетону, звук отдаётся в пустоте двора. Удостоверение и пропуск не выпускаются из рук, приходится показывать его на каждом этапе контроля. С громким лязгом за мной захлопывается стальная дверь. Сдаю оружие, оставляю в «пропускной» свой рюкзак. Я прослушала как зовут моего сопровождающего — сурового высокого мужика с глубоким заломом между бровей, одетого во ФСИНовскую форму, который молча ведёт меня по узкому коридору к администрации.
Там меня встречает ещё один мужик и тучная женщина. Взволнованы, перепуганы, боятся Московской проверки, пытаются улыбаться и предлагают мне чай. На низком столике накрыт приветственный фуршет — бутерброды, печенье, конфеты, не открытая банка икры, у ножки стула стоит бутылка дорогого виски, при виде которой у меня выделяется слюна. Я не слушаю, что они говорят — не люблю лебезящие интонации, но киваю, я слишком долго тряслась в дороге, тело затекло от скованных движений. Ужин отложим на потом, мне не терпится встретиться с Корневым. Перед тем как отправиться на допрос, навожу у администрации справки о задержанном.
Любопытно. Не иначе как — ангел. Не проявляет агрессии, к суициду и побегу не склонен, работает при колонии, «посещает» библиотеку, заработанными деньгами гасит моральный ущерб перед потерпевшей стороной. А сидит в одиночке… Куда обычно пристраивают самые проблемные варианты, которые представляют опасность даже себе подобным.
Меня провожают в ПКТ — помещение камерного типа, в котором убийцы, возомнившие себя звездами, иногда дают интервью журналистам. Здесь немного уютнее, чем в обычной камере, но в воздухе привычно пахнет сыростью. Не удивлена, что местные обитатели постоянно мрут от туберкулеза. Их «пожизненное» довольно короткое, средняя продолжительность отсидки пять-семь лет, за редким исключением.
В небольшом помещении стоит стол, стул, напротив — узкая камера, похожая на будку с одиноким стальным табуретом, привинченным к полу.
Сразу располагаюсь удобно, откидываюсь и немного сползаю вниз на сиденье, достаю блокнот, в который записала все вопросы, которые не стыкуются между собой, чтобы попытаться его поймать. Сверху кладу ручку с сиреневым набалдашником. Точно такую же, как в деле Семёнова, хочу посмотреть на реакцию Корнева.
Его не ведут довольно долго, успеваю продрогнуть, влажная одежда леденит кожу дыханием еле уловимого сквозняка.
Наконец, щелкает затвор. Я глубоко вздыхаю, закатываю глаза и строю ироничную гримасу. В камеру входят люди, конвойных пропускаю как визуальный шум, внимательно смотрю, как к клетке подводят Корнева. Рассматриваю его снизу вверх, а он на меня не смотрит. Под стандартной робой слишком ярко бросается в глаза крепкое тело — широкие плечи, большая спина, рельефные руки. Ни намека на тюремную сутулость и дряблость мышц. Лицо удивительно свежее, даже в тусклом , мертвенном свете одинокой лампочки. Четкая линия подбородка, прямой нос, внимательные, цепкие глаза, наблюдающие, как его наручник пристегивают к решетке. В свои тридцать два он кажется мужчиной в самом расцвете сил. И самое поразительное — ни единой черты, по которой его можно было бы «списать» в зеки. Он выглядит слишком ухоженным, слишком собранным, слишком привлекательным. Такой человек скорее подходит под образ профессионального спортсмена или фитнес-тренера, чем под определение заключённого. Копошение и суета около клетки отвлекли меня от самого важного. Брови хмурятся, глаза сползают в подозрительный прищур. Какого. Хера. Он. Не брит. Налысо.
За спиной щелкает затвор, я напряженно гляжу на Корнева, а он только сейчас поднимает на меня взгляд. Глаза зеленые, непривычно ясные. Несколько секунд он смотрит на меня молча, а потом слегка улыбается и произносит бархатным басом:
— Здравствуйте, Есеня Петровна, чем обязан?