Страница 39 из 70
Её потухший взгляд говорит о том, что она давно смирилась. Восемь лет прошло. Я видела, что сначала она писала во все инстанции и дергала всех, кого только можно. А потом обращений становилось все меньше. Мне тяжело смотреть на неё, тем более я даже не знаю, что от неё хочу. Сейчас я должна попросить посмотреть вещи Кристины, а это ещё тяжелее. Обычно родители сооружают алтарь и годами ничего не трогают в детских спальнях. Они выглядят так, будто ребенок только от туда вышел, только энергетика внутри совсем другая: тяжелая, безжизненная, полная слёз.
— У вас наверняка должны быть предположения, что произошло, — говорю аккуратно.
Как правило, родительское сердце верит в чудеса. Они готовы поверить в кражу ребенка бездетными людьми, побег, потерю памяти, во что угодно — только не смерть. В своей практике я слышала такие фантастические версии, что становилось дико больно.
Она молчит ещё минуту, смотрит на меня глубоко и скорбно, потом тянется к своей чашке.
— Я рассчитывала, что о том, что произошло мне ответит следствие, — говорит со злобной иронией.
— Я здесь как раз для того, чтобы вам помочь, — произношу уверено.
— Вы планируете ещё раз опросить людей, прочесать лес, а потом долго и упорно давить на то, что я сделала это сама? — хмыкает Королева.
Господи. К сожалению, такое бывает. Очень часто к пропаже детей причастны их родители, которые пытаются инсценировать похищение и нагло врут, пуская следствие по ложному следу.
— Вовсе нет, я знаю, что вы не причастны к пропаже Кристины, — я опускаю глаза и отпиваю горячий, обжигающий чай, — Хотела показать вам несколько фотографий.
Я достаю из кармана телефон, захожу в галерею и разворачиваю экран к лицу Королевой. Смахиваю пальцем фотографию Лёхи из социальной сети, следом за ним идёт фотография Корнева. Наблюдаю за её реакцией.
— Вам знакомы эти люди?
— Второй, — отвечает спокойно, — Сергей. Волонтер. Помогал в организации поискового отряда. Хороший парень.
— Когда вы видели его в последний раз?
— Кто бы помнил. Дни одинаковые, как в чистилище, — бросает в сторону и натягивает шаль ниже.
Чувствую, как у меня сводит живот. Мне всегда тяжело дается разговор с родственниками пропавших, не всегда удается делать это профессионально. Переодически хочется сделать передышку, перед тем, как перейти к следующей части.
— Извините, я могу воспользоваться вашим туалетом?
Ещё один равнодушный кивок, и я поднимаюсь из-за стола. Бреду в коридор, нащупываю за поясом свою маленькую бутылку. Замечаю, что комната в квартире всего одна. Вместо того, чтобы завернуть к уборной, останавливаюсь на пороге. Заглядываю. В глаза сразу бросается стандартный антураж, присущий одинокой женщине. Пусто, как у меня. Ни одной детской вещи, открытки, мягкой игрушки, куклы или яркой книги. О том, что у гражданки Королевой есть дочь говорит лишь одна вещь — портрет за стеклом массивного шкафа. С черным уголком. По спине и рукам тут же бегут мурашки. Тело не найдено, а она уже ее похоронила.
Запираюсь в ванной и залпом глушу допинг, нависаю над раковиной, умываюсь холодной водой с легким запахом болотной тины. Смотрю на свое отражение в маленьком зеркале. Не могу отвести взгляда от своих пустых зрачков. Где-то глубоко уже пробирается это поганое чувство, оно царапает под ложечкой и отправляет в голову тревожную мысль, но я гоню её от себя. Я не хочу, чтобы так было. Я не хочу жить в таком мире. Мне казалось, что я живу для того, чтобы бороться со злом, но я не борюсь с ним. Я просто каждый день с ним сталкиваюсь, а оно существует само по себе. Его нельзя контролировать и уничтожить.
У меня осталась самая важная вещь, ради которой я сюда ехала. Я хотела найти связь между девочкой и погибшим Агаповым. Если бы мама подкинула мне хоть какую-нибудь информацию, мне было бы гораздо легче искать и собирать доказательства его вины.
Я возвращаюсь в кухню. Снова беру в руки телефон и поворачиваю его к Королевой. На экране горит портрет Агапова, погибшего от тридцати ударов ножом. Но на этом снимке он ещё жив и здоров. Вижу, как её лицо в ту же секунду дергается в брезгливой гримасе, губа вздрагивает спазмом, брови слегка сдвигаются, стискивается челюсть, а пальцы, сжимающие шаль, почти пробивает судорога.
— Вам знаком этот человек? — говорю хрипло. Я уже знаю, что знаком.
— Нет, — отвечает холодно, сквозь зубы.
— Посмотрите внимательнее, — говорю для проформы, — Возможно, он тоже участвовал в поисках, или живет где-то неподалеку.
— Впервые вижу…
— Хорошо, — я блокирую экран, возвращаю телефон на место.
Наши взгляды пересекаются, подозрительные и тревожные. Смотрю на неё не моргая, и не понимаю, как вести себя дальше. Моя проблема теперь кажется ещё серьезнее. И, к сожалению, нет времени набухаться.
— Я загляну к вам на днях, — я ещё раз окидываю взглядом кухню.
— Как вы говорите вас зовут? — спрашивает Королева.
— Есеня.
— Есеня, — она вздыхает, — Не нужно ко мне приходить. Я только смирилась и научилась с этим жить. Я не хочу переживать это ещё раз. Кристина все равно не найдется.
— Почему вы так думаете?
— Я — мать, я чувствую, — глухо говорит она.
Я тоже много, что чувствую. Например то, что Корнев рассказал Королевой, кто похитил её дочь. И скорее всего, дал понять, что этот человек теперь точно никому не навредит. Но она не даст никаких показаний, потому что не верит в работу полиции.