Опасная близость

Глава 7

Есеня

Просыпаюсь разбитой. Вчера так и не удалость отогреться, такое ощущение, что в этом городе холод везде, даже под гостиничным одеялом. Оно совершенно отвратительное: тонкое, местами сбившееся в комки, выцветший пододеяльник в мелкий синий цветочек имеет противный запах затхлости, будто белье плохо просушили и засунули в шкаф.

Звонила в Москву. Новостей пока нет. Как и новых крестиков. Связать убитых с исчезновениями или другими преступлениями пока не удаётся. Обычные мужики. В Торжке пропало несколько детей, последний — восемь лет назад, но Агапов не привлекался и в деле не фигурировал. Не найдены ни дети, ни тела.

В воздухе начинает вонять простудой. Свербит в горле, нос забит, но я всё равно выжимаю из кулера стакан кипятка, кидаю туда две ложки растворимого кофе и запиваю это лекарство против сна залпом. Горечь жжёт слизистую. В холле гостиницы холодно так же, как и в номере, только сквозняки ещё наглее. Хочется забиться куда-то под плед и выключиться на сутки, но нет — надо ехать. В «Белый Лебедь» добираюсь без дополнительных остановок. На заезд за угощениями для Корнева сил нет, пусть не думает, что я буду прикармливать его всё время.

На проходной воздух ледяной, как в морге. Куртка не спасает, но сегодня я не трясусь, скорее просто ощущаю себя раздавленной КАМАЗом. Я привыкла переносить недомогания на ногах, знаю, что завтра-послезавтра мне будет лучше.

Корнев уже ждёт меня в клетке. Я роняю блокнот на стол, вытаскиваю сигареты и усаживаюсь на стул.

— Здравствуйте, Сергей, извините я сегодня без еды, — голос немного хрипит, не обращая на него внимания, я сразу листаю исписанные листы.

— Доброе утро, Есеня, — говорит так же холодно.

Нахожу нужную страницу, пробегаюсь по ней глазами, шмыгаю носом и перевожу взгляд на Корнева. Надеюсь, сегодня наша встреча обойдется без стандартных пререканий.

— А вы вообще собираетесь приносить мне какие-нибудь документы на подпись? — ехидно спрашивает Сергей.

Нет. Без пререканий, похоже, не обойдется.

— Собираюсь, — бросаю тихо, вскользь, и натягиваю на нос воротник желтой водолазки. В помещении теплее, после улицы сопли норовят вышмыгнуть наружу.

Официально новые крестики все ещё не объединены с крестиками Корнева. Информация о его ДНК пока не афишируется, шеф прикидывает риски, боится, что если поднимется скандал, за косяк Черненко, который в свое время не проконтролировали, тряхнут весь отдел.

— Поговорим о втором убитом, — продолжаю, не обращая внимания на претензию Корнева, голос звучит всё ниже, — Москва. Февраль две тысячи двадцать первого года. Станислав Сорокин. Вам знаком этот человек?

— Да. Я убил его, — равнодушно произносит Сергей, и этот тон заставляет мой взгляд оторваться от записей.

— При каких обстоятельствах? — делаю громкий шмыг носом.

— Я гулял в парке, ко мне подошел Сорокин и попросил сигарету, я сказал, что не курю. Он отреагировал хамски, между нами завязалась словесная перепалка, он ударил меня, я — его.

— Он был пьян? — я прерываю его.

— Не знаю, запаха я не чувствовал.

— Что произошло дальше? — я слегка приспускаю воротник, под тканью совсем нечем дышать.

— Драка. Я избил его и ушёл. Я не знал, что он умер.

— Расскажите о происхождении крестика на лбу.

— Происхождение то же, — сдержано отвечает Корнев, — Я отпустил его и вытер об него руку.

— В перчатке? — голос буквально срывается на лай, но я очень сосредоточено смотрю в зеленые глаза.

Корнев замолкает. Буквально буравит меня взглядом. Естественно. В деле нет экспертизы о том, чем именно оставили метку. Можно только по фотографиям допустить, что её не нарисовали, а выцарапали веткой или камнем, и то при очень детальном приближении. Тогда это преступление расследовал обычный следователь, никто и не думал связывать его в серию, и эту травму не описывали подробно — списали на падение и рассечении тканей.

Корнев понимает, что я его подловила, хмурится, а я возвращаю воротник на место и победно тянусь к сигарете. Зажигалка щелкает, легкие окутывает плотное облако дыма, и из груди тут же вырывается глухой, режущий горло кашель.

— Бляяяя, — раздраженно вздыхает Корнев, морщится и качает головой, — Затуши. Зачем ты вообще сегодня пришла, если еле сидишь?

— Я прекрасно себя чувствую, — я закатываю глаза.

Не прекрасно. Но не до такой степени, чтобы еле сидеть. Это вполне сносное рабочее состояние. Он и так слишком сильно тянет время.

— Езжай домой и бери больничный.

— А когда мы с вами перешли на «ты»? — я хмурю брови и скалюсь.

— Когда обменялись слюнями через трубочку, — язвит Корнев, — Брудершафт по-арестантски.

— Не заговаривайте мне зубы, Сергей, отвечайте на вопрос, — я пытаюсь улыбнуться.

— Нет, я был без перчаток. Но я не помню, что именно я сделал, и как оставил ему этот крест. Бил его кулаком в лицо и голову, на пальце было кольцо…

Есеня… — Корнев ещё раз глубоко вздыхает, дергает желваком и напряженно гипнотизирует мои зрачки, — Ты не добьешься от меня ничего нового. Не теряй время. Твои жертвы никому не нужны. Так что возвращайся в Москву и лечись. И без того выглядишь так, будто вот-вот преставишься…

— Ты охренел что ли? — гаркаю злобно, хрипота срывается сиплым звуком.

— Ну в смысле… Я понимаю, что работа у тебя не сахарная, но ты бы завязывала бухать и курить без остановки. Тебе бы хорошенечко пожрать и выспаться. А потом уволиться, — добавляет Корнев.

— Отличный совет! — отвечаю язвительно.

— Ты когда-нибудь проводила задержания?

— Конечно, проводила! — хотелось сказать уверено, но из-за заложенного носа вышло очень гундосо.

— Учти: однажды тебя хлопнут, — а вот Корневу удалось произнести это уверено.

— Не думаю, — отвечаю с ухмылкой.

— Ты слабая и неподготовленная, у тебя нет мышечной массы, уверен, ты не простроишь в планке и минуту.

— Зато я прекрасно бегаю и стреляю.

— Молодец! — недоверчиво цокает Корнев, — Вот и бегай. По утрам. И стреляй в тире.

— Спасибо за ценные рекомендации, товарищ арестант, но со своей жизнью я разберусь сама.

— Ты тратишь свое время и здоровье, а могла бы уже склеить какого-нибудь мажорика, выйти замуж и родить ребенка, — Корнев не унимается со своей моралью.

— Я выполняю более важную функцию, — шиплю я, — Делаю этот мир чище. А детей — вообще не хочу.