Страница 47 из 58
Ветер перемен
Телеги спускаются с гор, и мир вокруг меняется с пугающей быстротой. Словно кто-то гигантской рукой сдернул зеленый, бархатный ковер и обнажил под ним сухую, потрескавшуюся кожу земли. Воздух теряет хвойную прохладу и влажность, становится густым, обжигающе горячим. Он пахнет пылью, полынью и древней, выжженной солнцем землей.
Скукоживаюсь на телеге, пытаясь укрыться от палящего зноя. Пыль, поднятая колесами и копытами лошадей, кружит поземкой, забивается в нос, в рот, садится на ресницы серой, колючей пеленой. Остро, до физической боли, ощущаю потерю, не только дома и Нико, я потеряла сами горы. Их прохладные тени, их сочную зелень и живительные ручьи. Здесь, в этой раскаленной степи, все кажется чужим и враждебным. Те самые суховеи, о которых меня предупреждали, не абстрактная угроза, а реальность, тяжелая и удушающая, как одеяло, наброшенное на голову.
Телеги, наконец, останавливаются у подножия огромных скальных образований, выросших из равнины, как каменные великаны. Они рыжевато-коричневые, испещренные ветром и временем. И в одной из них вход в виде арки. Переступаю порог, и меня обдает прохладой. Не сыростью погреба, а именно прохладой, сухой и чистой. Под высоким, сводчатым потолком свистит ветер, гуляет по невидимым щелям, играя странную, заунывную мелодию. А с самого верха, через прорубленные в камне световые колодцы, падают вниз толстые, плотные лучи солнца. Они ложатся на каменный пол яркими золотыми коврами, подсвечивая мельчайшие частички пыли, танцующие в воздухе.
Я стою в прохладном каменном гроте, чувствуя себя неловкой и чужой. Жрицы и служки встречают меня сдержанными кивками, даже странно, что никому до меня нет дела. Только сопровождавшая меня возница что-то говорит пожилой женщине с серебряным обручем в седых волосах. Та слушает и лишь кивает разок, но ее взгляд становится чуть мягче.
И тут Льдинка, устав от тряски и темноты, высовывает свою синюю мордочку из горшка. Раздается первый тихий вздох. Потом еще один.
— Ой, смотрите! — восклицает молоденькая послушница с румянцем во всю щеку, тыча пальцем. Ее звонкий голос нарушает тишину.
Мгновенно я оказываюсь в центре живого, теплого кольца. Ко мне прижимаются мягкие льняные и шерстяные одежды, пахнущие травами, засушенными на солнце.
— Дитя мое, да что же это за чудо такое? — ахает седая старушка, опираясь на палку. Ее глаза, подернутые дымкой, светятся неподдельным восторгом. — Водяная душа! Давно я такую не видела.
— Тише, Нара, не спугни, — мягко одергивает ее женщина лет сорока, с добрым усталым лицом и стянутыми в тугой пучок темными волосами. Она поворачивается ко мне улыбаясь. — Сестра, не пугайся нашего любопытства. Ты должна понимать, для нас, рожденных в пыли степей, вода — это жизнь.
— На юге, в пустынях, за одного такого духа отдают табун лучших скакунов и мешки с самоцветами, — добавляет другая, помоложе, с глазами цвета спелого винограда и браслетами из бирюзы на запястьях.
Льдинка счастлив. Он купается во внимании, важно выпрямляется, и чешуйки переливаются в луче света, падающем свыше. Над его головой рассыпается фонтанчик из крошечных сверкающих ледяных бриллиантов, и тут же раздается дружный вздох восхищения. Женщины замирают, зачарованные. Льдинка доверчиво подставляет спинку, и десятки осторожных пальцев касаются его прохладной чешуи.
Но дорога была долгой и жаркой, малышу нужно отдохнуть. С важным видом он разворачивается и неспешно уползает в свой влажный мох, оставив после себя вздохи умиления и ощущение чуда. Мой маленький друг, уже не первый раз помогает мне.
Пожилая настоятельница, наблюдавшая за всей сценой молча, теперь подходит ко мне.
— Добро пожаловать в наш дом, дитя. Долог или короток будет твой визит, но с благословения Первоматери, ты принесла нам чудо. Ты, верно, хочешь отдохнуть с дороги? Ты же не можешь спрятаться в мох, — с улыбкой говорит она, глядя на уютно устроившегося в горшке Льдинку.
Меня провожают в комнату. Я внутренне готовлюсь к аскетичной, голой келье с каменными стенами и с жесткой лежанкой. Да, каменные стены присутствуют, но они чистые и гладкие на ощупь. Кровать с толстым тюфяком и мягким одеялом простая, но крепкая. Есть небольшой столик, табурет, вешалка для одежды. Ничего лишнего, но все продумано для уединения и покоя.
Одна из жриц, представившаяся Халлой, помогает мне устроиться. У нее тонкие руки и пальцы, и расходящиеся морщинки-лучики у глаз.
— Комнаты здесь только для сна и уединения, — объясняет она. — Все остальное время сестры проводят в общих залах, за трудом или молитвой. Умывайся, переодевайся и пойдем обедать.
Обед проходит в большой, прохладной трапезной. Еда простая, знакомая по храму у озера: овощи, фрукты, зерновые лепешки, сыр, мед. Вообще, я люблю и рыбу, и мясо, но, по крайней мере, пока обхожусь, тем, что есть. Ем молча и чувствую, как напряжение последних дней понемногу начинает отпускать. Что ж, идти мне все равно некуда, а тут, кажется, неплохо. Похоже, я остаюсь.
Дни текут медленно, плавно, подчиняясь тихому ритму обители. Черная, обжигающая рана в груди, оставленная предательством и ложью, потихоньку затягивается. Не исчезает, нет, шрам останется навсегда, но перестает кровоточить с каждым вздохом.
Я много работаю. Чаще всего в удивительном огороде в самом сердце скалы. Он спрятан от палящего степного солнца под естественным каменным сводом, куда через расщелины проникает свет. Здесь влажно, прохладно и пахнет землей. Пропалываю грядки, поливаю растения из узкого ручейка, что бежит прямо по камню. Рядом, на прохладной влажной земле, ползает Льдинка. Он обожает это место.
Со мной почти всегда Халла. Мы работаем молча, и это молчание не давит, а, наоборот, лечит. Мы подружились. Ее спокойствие, ее молчаливая уверенность действуют на меня лучше любых лекарств.
Как-то раз, работая рядом, я рассказываю ей о своем саде. О яблонях, о пряных травах, о старом колодце. Говорю с болью, но и с нежностью. Замечаю, что Халла замирает, ее руки перестают работать, лицо становится напряженным, каким-то отрешенным. Наверное, устала.
— Давай отдохнем, — предлагаю я.
Мы садимся на большой, гладкий, нагретый за день камень, прислоняемся спинами к прохладной стене. Я запрокидываю голову, чтобы снять напряжение с шеи, и расшнуровываю ворот платья. На груди покачивается деревянный амулет, тот самый, что дала мне матушка София.
Халла смотрит на него, и ее глаза снова становятся странными, пристальными.