Страница 46 из 58
Рощица оказывается тихим, уединенным местом. Высокие буки шелестят листьями, создавая живой, прохладный навес. Родник пробивается из-под камней, образуя небольшой, чистый ручей. Беседка старая, но крепкая. Опускаюсь на колени у воды, с жадностью пью ладонями. Осторожно ставлю горшок с Льдинкой в самую прохладную струю. Он сразу оживает, с удовольствием погружается в воду, шевелит лапками.
Здесь я провожу остаток дня и ночь. Странное спокойствие окутывает меня. Когда падаешь на самое дно, дальше опускаться уже некуда. Остается только оттолкнуться и плыть. Страх ушел. Ночь проходит тихо. Я сплю на голых досках беседки, свернувшись калачиком, впервые за много дней глубоко и крепко.
Утро свежее, розовое. Льдинка бодр и весел, он рисует на поверхности ручья узоры, как на зимних окнах. Я умываюсь, расплетаю и снова заплетаю волосы, пытаясь привести себя в хоть какое-то подобие порядка. И иду в Гарст.
Дорога кажется не такой уж долгой. Я смотрю по сторонам и ни о чем не думаю. Плана у меня нет. Варианты мелькают, как картинки: устроиться служанкой, найти работу на отдаленной ферме, махнуть через перевал… Все кажется одинаково тусклым и безрадостным.
Выхожу к озеру, вода блестит в лучах утреннего солнца, слепит глаза. Медленно бреду вдоль берега, по которому раскинулся Гарст. Вода холодная и темная, даже утреннее солнце не может прогреть ее глубины. Под ногами хрустит галька, в воздухе висит запах влажных водорослей и далекого дыма. А вон и обитель Первоматери на островке. Белые стены отражаются в воде, как в зеркале. У ближнего края моста стоит несколько крытых телег, возле них суетятся жрицы в светлых одеждах. Среди них и матушка София.
Подхожу поздороваться и с удивлением ловлю себя на мысли, что она — единственный человек, чье лицо не вызывает у меня ни боли, ни спазма в груди. Единственный, с кем мне сейчас не страшно заговорить. София оборачивается, и взгляд сразу становится серьезным, внимательным.
— Какая черная ночь пришла в твое сердце, — говорит она мягко. — Может, попробуем сделать ее чуть светлее? Что с тобой случилось?
— Мне некуда идти. Если честно, я хотела бы забиться в какую-то нору и спрятаться от всех. От всего мира.
— Первоматерь всегда готова принять своих детей. Ты можешь жить в храме сколько будет нужно.
Я почти готова согласиться, но потом поднимаю взгляд на знакомые очертания гор, на дорогу, уходящую вверх, к виноградникам. Нет. Я не вынесу этого. Видеть это каждый день, знать, что он где-то рядом.
— Нет. Боюсь, это не для меня.
— Это не единственная обитель, — говорит она. — Мы как раз отправляем груз в храм, в котором я провела детство. Всего один день пути. Достаточно близко, чтобы при желании вернуться, но достаточно далеко, что не терзаться воспоминаниями.
Она делает паузу, давая мне подумать.
— Хотя бы проветришься в пути, посмотришь окрестности.
Я замираю. Смотрю на нее, потом киваю. Сначала медленно, потом все увереннее. Слезы снова наворачиваются на глаза, но теперь это слезы облегчения.
— Спасибо, — шепчу я, обнимая ее. — Только ничего, что я с саламандрой?
— Ничего, — смеется она. — Думаю, они там будут только рады дополнительному источнику магии. Тем более такому симпатичному.
Льдинка, словно поняв все, деловито моргает и на его макушке расцветает крошечная, ажурная снежинка. Совершенная и прекрасная.
Я еще раз благодарю ее, влезаю на указанную телегу, усаживаюсь между мешками с мукой и ящиками с глиняной посудой. Достаю из сумки деревянный амулет Первоматери — тот самый, что мне дали в храме и вешаю на шею. Он стучит о грудь, твердый и успокаивающий. Я не знаю их богов и не буду делать вид, что в них верю. Но это — знак уважения. Знак того, что я готова принять их помощь.
Возница — молчаливая девушка в простом платье — щелкает языком, и телега трогается. Я устраиваюсь поудобнее, прижимаю к себе горшок с Льдинкой. Смотрю, как уплывают назад знакомые улицы, крыши, силуэты гор. Сердце ноет, но уже не так остро. Это не бегство, это передышка.
Гарст скрывается из виду. Дорога уводит нас в долину, потом входит в лес. Зеленый свод смыкается над головой. Воздух становится другим, более влажным, густым, пахнет хвоей и папоротником. Я закрываю глаза. Прислушиваюсь к скрипу колес, к пению птиц, к собственному дыханию.
У меня нет ни цели, ни плана. Я просто позволяю дороге вести меня.