Телохранитель

Это жуткое наказание: чувствовать, как Вера изо всех сил пытается за меня держаться, а ее отрывают с корнями и утягивают в сторону. К сожалению, у меня нет супер способности стрелять из пальца и в одиночку справиться с пятью вооруженными людьми. Если просто начать дёргаться, боюсь пристрелят прямо при Вере, и ей будет о чем рассказать психологу. У Пули тоже сдают нервы, на мгновение она успевает поймать в воздухе ее руку, но ее кисть сразу пустеет.

— Мама! Ма-ма!!! — надрывается Вера из маленькой деревянной веранды.

— Ребенка против меня настроили… Какие же вы конченные твари… — злобно говорит Шереметьев.

Слышу едва различимый скулеж, крепко сжимаю холодные, бьющиеся в треморе пальцы. Держись, Пуля… Держись, моя любимая…

— Папа, не убивай их! — истеричный визг доносится из открытого окна, по отливу барабанят капли, — Папа! Не надо! Пожалуйста! Я сама с ними побежала! Я сама подстриглась!

Обреченный крик режет по живому, Вера, судя по звукам, пытается бороться, взвизгивает, воет. Вопли разносятся по дому, рвут душу в клочья, по морде Шереметьева можно сказать, что хоть что-то человеческое ему не чуждо. Стоит белый, как мел.

— Андрюша! — детский голос звучит совсем далеко, но никакого облегчения это не приносит.

Сглатываю, закусив губу до крови, глажу Пулю по коротким волосам и по шее, вдоль позвонков, наклоняюсь, замерев и подрагивая целую в макушку, отправляя вниз густой воздух из легких.

— Я даже рад, что ты будешь жить с этим всю оставшуюся жизнь … — мрачно говорю я, — Всё можешь купить, кроме любви и преданности…

— Ноги ему прострелите, — цедит Шереметьев железно.

Секунда.

Два коротких, глухих звука выстрела пистолета с глушителем похожи на треск сломанной ветки черемухи. Я валюсь на колени, Пуля ахает, но хватается за меня, пытаясь удержать. Из горла вырывается сдавленный скрежет, вытекая вместе с болью и кровью. На мгновение откидываю голову назад, дышу через рот, подхрипывая, и вновь возвращаю голову к Пуле. Она смотрит мне в глаза, удерживая моё тело, губы трясутся. Всё-таки не выдержала — плачет, но не так, как Вера, а тихо. Хотелось бы выглядеть мужественно, но боюсь, что выходит плохо, но я пытаюсь нервно улыбнуться.

— Ещё! — чеканит Шереметьев и новый выстрел приходится на правое бедро, Пуля уже не может меня удержать.

Падаю, откашливаюсь, переношу весь свой вес в ладони, переворачиваюсь, упираюсь спиной в стену, хриплю. Пуля падает вслед за мной, хватает моё лицо руками, поддерживая голову. Я стараюсь на неё не смотреть, забывая про то, о чём мы договаривались, но через прикрытые ресницы вижу гигантские слёзы, срывающиеся по её щекам и огромные, полные боли глаза.

— Я тебя люблю, — вздрагивая, шепчет Пуля.

— И я… — выгибаюсь, корчусь, — тебя люблю…

Боль становится просто неимоверной, заполняя моё тело ледяным, могильным холодом, чувствую, что вот-вот отключусь, а значит буду позорно добит. Как жалко.

Цепляюсь в её колено, она накрывает мои холодные пальцы своими, такими же холодными. Подозрительно быстро хуёвит. Либо и правда старею, либо попали в какую-то артерию, но есть ощущение, что пару минут и я встречусь с братьями по оружию.

— Э… Слышь? — говорю в пустоту, — Дай мне пистолет, я хочу сам.

В ответ — тишина и частые вдохи Пули. Это нормальная практика, так принято, можно сказать воинский долг, чтобы не достаться врагу. Дело чести.

— Оставь мне одну пулю, — бормочу трясущимся голосом, — Выйди, если ссышь. Вряд ли я смогу уложить всех одной пулей…

Мокрые губы прижимаются к моему уху, горестный всхлип проходит током сквозь всё тело. Моё дыхание тяжелое, сиплое, её — дрожащее. Она гладит меня: нежно и бережно, как и обещала. А я только сейчас понимаю, что когда это случится с ней — она будет одна. Но мы не знали, кто будет первым.

— Две… — коротко говорит Пуля.

Фокус уже плывёт, но в вижу, как она тянет свою руку в сторону мордоворотов, но навстречу к ней никто не двигается. Цепляюсь в её пальцы, я не чувствую их, но понимаю, что держу. Опускаю вниз её протянутую руку. Возможно, если бы я изо всех сил продрал горло, извергая из себя боль, а не зажимался, сдерживаясь, чувствительность была бы лучше. Стискиваю в кулаке её ладонь. Теперь ощущаю.

— Не надо, — бурчу, почти не шевеля губами, — Он не станет… Вера никогда его не простит…

— Не хочу без тебя… — шепчет тихо.

— Пуля… я сказал: нет, — хриплю я.

Чувствую, как тяжелеет моё плечо, Пуля укладывает на него свою голову, сжимает руку крепче, будто знает, что я выпадаю из реальности, я упираюсь в неё подбородком, медленно моргая.

— Мне не страшно… — еле слышно произносит она, поразительно спокойно, — Я хочу быть с тобой…

В нашей истории любви очень часто что-то решала всего одна секунда. На очередную секунду я прикрыл глаза, но открыть так и не успел.

Воздух разрезал фатальный звук четвертой сломанной ветки черёмухи.