Страница 26 из 55
На следующее утро Вадим вошёл в мой кабинет без стука. Он был единственным, кому я позволял это — ещё с тех пор, как мы вдвоём отбивались от налоговой в девяносто восьмом. Он оглядел разгром: осколки на полу, бутылки, пустой бар, меня — небритого, в мятой рубашке, с красными глазами.
— Собирайся, — сказал он.
— Куда?
— К врачу.
— Я не болен.
— Ты пьёшь две недели. Ты сорвал сделку на два миллиарда. Ты ездил ночью к дому конкурента и чуть не выломал ворота — мне доложила охрана. Ты более, Глеб. Это не простуда. Собирайся.
Я посмотрел на него. Он стоял в дверях, старый, грузный, с лицом, по которому девяностые проехались не слабее, чем по моему. Мы вместе начинали, вместе выживали, вместе богатели. И он никогда — никогда — не говорил со мной таким тоном.
— Пошёл ты, — сказал я без злобы. И сам удивился: я не сказал «пошёл ты» с злостью. Я сказал это устало, как констатацию факта. Как будто моя злость кончилась вместе с ней.
— Отлично. Вот с этого и начнёшь у психотерапевта.
Психотерапевт. Я думал, что это шутка. Это не было шуткой. Через час я сидел в кресле в светлом кабинете на Васильевском острове и смотрел на женщину лет пятидесяти с седым каре и спокойными глазами. На столе — коробка бумажных платков, графин с водой, часы в деревянной рамке. Я смотрел на эти часы и думал: «Они отсчитывают время, которое я мог бы провести с ней. И которое я просрал. Тик-так. Тик-так. И каждый тик — это ещё одна минута, когда я молчал».
— Меня зовут Вера Павловна, — сказала она. — Я не буду спрашивать, как вы себя чувствуете. По вашему виду всё ясно.
— Тогда зачем я здесь?
— Это вы мне скажете. Ваш друг сказал, что вы в кризисе.
— Мой друг преувеличивает.
— Расскажите о ней.
Я дёрнулся. Внутри что-то сжалось — как будто она назвала имя, которое я запретил произносить вслух.
— Кто вам сказал?
— Никто, — она спокойно сложила руки на столе. — Мужчина вашего статуса и вашего склада не запивает две недели подряд из-за упавших акций. Акции — это цифры. Вы пьёте из-за кого-то живого. Расскажите.
Я молчал. Она ждала. Часы на столе тикали ровно, спокойно, и этот тихий звук почему-то раздражал больше, чем крики совета директоров. Потому что он напоминал, что время идёт. Что её уже нет рядом. Что каждую секунду она живёт с ним, а не со мной.
— Я не знаю, что рассказывать, — выдавил я наконец.
— Правду. Вы когда-нибудь говорили правду о себе? Не о бизнесе, не о контрактах — о себе?
— Нет.
— Тогда самое время. Начните с самого страшного. То, о чём вы никогда не говорили.
Я открыл рот, чтобы сказать что-то язвительное — у меня всегда был талант к сарказму, он защищал лучше любой охраны. Но вместо сарказма из горла вырвалось совсем другое.
— Мой отец умер, когда мне было пятнадцать.
Она кивнула — без жалости, без профессионального сочувствия. Просто кивнула, принимая информацию. И я почему-то продолжил. Слова потекли, как вода из прорванной трубы, и я не мог их остановить.
— Инфаркт. Ему было сорок шесть. Он работал на двух работах, мать пилила его за деньги, и однажды утром он просто не проснулся. Я нашёл его. Лежал на кровати, открытые глаза в потолок. Я позвал его — он не ответил. Я потрогал руку — она была холодная. Я сидел рядом с ним сорок минут, пока не пришла мать. Я не плакал. Я думал, что он спит. Я не знал, что люди уходят вот так — без предупреждения.
— Кто-то был рядом с вами в тот момент?
— Нет. Мать была на смене. Она работала медсестрой. Я позвонил в скорую сам. Голос не дрожал. Я сказал: «Приезжайте, отец не дышит». Диспетчер спросила: «Вы пробовали делать искусственное дыхание?» Я ответил: «Нет. Он уже холодный».
— И что вы почувствовали?
Я помолчал. Воспоминание было острым, как стекло.
— Ничего. Я собрал его вещи в тот же день. Рубашки, часы, документы. Сложил в коробку и убрал на антресоли. Мать пришла, посмотрела на меня и сказала: «Молодец. Будь сильным». Я кивнул. И с тех пор я был сильным. Каждый день. Каждый час. Я не позволял себе ничего чувствовать. Я боялся, что если я разрешу себе заплакать — я развалюсь. И уже не соберусь.
— Вы были сильным. С пятнадцати лет.
— Да.
— И с тех пор вы не позволяли себе ничего чувствовать.
Я не ответил. Смотрел на свои руки. Отцовские часы на запястье — старые, с потёртым циферблатом. Я носил их не снимая. Даже в душ. Даже когда спал. Они напоминали мне, что отец не проснулся. Что я должен быть лучше. Сильнее. Что слабость — смерть.
— Расскажите о матери.
— Она… — я запнулся. — Она заболела несколько дней назад. Но мы не особо общались задолго до этого. После смерти отца она стала… требовательной. Говорила, что я должен быть лучшим. Что мужчина не плачет. Что слабость — это смерть. Я верил. Я сделал карьеру, деньги, власть. Я стал тем, кого она хотела. И когда она узнала — рак, первая стадия, — я пришёл к ней в больницу. Она сидела, худая, жёлтая, и смотрела на меня. Я ждал, что она скажет: «Я горжусь тобой». Или: «Я рада, что ты приехал». Знаете, что она сказала?
— Что?
— «Ты так и не женился. Ты меня опозорил».
Вера Павловна молчала. Я усмехнулся — горько, без веселья.
— Я вышел из палаты и не вернулся. Она звонила мне три дня. Я не пришёл на выписку. Я сидел в офисе и подписывал контракты. А потом поехал домой и напился.
— Глеб Владимирович, — сказала Вера Павловна, и впервые её голос стал не просто спокойным, а тёплым, — вы потеряли не ассистента. Вы потеряли женщину, которую любили. И вы ни разу ей этого не сказали. Ни разу за семь лет.
Я хотел возразить. Открыл рот — и закрыл. Потому что возражать было нечего.
— Я не умею, — сказал я хрипло.
— Что — не умеете?
— Говорить. Чувствовать. Любить — не умею. Я думал, что достаточно просто быть рядом. Что она сама всё поймёт. Что кольцо — это формальность. Что слова ничего не значат.
— А теперь?
— А теперь я понимаю, что слова — это всё. Что я не сказал ей главного. Что я каждый день, каждый час, каждую минуту боялся, что если я скажу «люблю» — она станет уязвимой. И я её потеряю. А я потерял её, потому что молчал.
Вера Павловна ничего не сказала. Просто подвинула ко мне коробку с бумажными платками. Я не заплакал — я разучился плакать в пятнадцать лет. Но я взял один платок и долго мял его в руках, пока бумага не рассыпалась на мелкие клочки. Я смотрел на эти клочки и думал: «Вот так я и рассыпаюсь. Медленно. На мелкие кусочки. И никто не склеит».