Страница 25 из 55
Глава 9
Глава 9
Глава 9
Глеб
Первая неделя после известия о её свадьбе выпала из памяти полностью. Я не помнил, в какой день звонил матери, в какой — швырнул в стену ноутбук, в какой — вышел из офиса и не вернулся. Помнил только ощущение: как будто внутри что-то перегорело, как старая проводка, и теперь всё, на что подавался ток, искрило и дымилось. Я сидел на полу в углу кабинета, смотрел, как за окном гаснет свет, и думал:
«Интересно, если бы я умер сейчас, она бы пришла на похороны? Или побоялась бы?»
Я пил. Не так, как пьют на переговорах — бокал шампанского для вежливости, виски со льдом в конце дня. Я пил утром, днём, вечером. Просыпался на диване в кабинете — я перестал ездить домой, потому что дом был её, каждая комната была её, каждая чёртова подушка пахла ею, — и первым делом наливал. Шотландский односолодовый кончился на третий день. Я перешёл на то, что нашлось в баре: джин, коньяк, какая-то пыльная бутылка текилы, привезённая кем-то из партнёров. Вкуса не чувствовал. Мне было всё равно. Я глотал жидкость, как лекарство, и каждый раз удивлялся, что оно не действует. Что боль остаётся.
Лена заходила раза три в день. Приносила документы на подпись, ставила кофе, забирала нетронутым. Один раз попыталась что-то сказать — я поднял на неё глаза, и она вылетела из кабинета быстрее, чем вошла. Хорошая девочка. Уже научилась. Мне стало стыдно — на секунду, короткую, как вспышка. Но стыд утонул в глотке джина. Я подумал:
«Эмма никогда бы не выбежала. Она бы осталась. Выдержала бы мой взгляд. Потому что она знала, что на самом деле я не смотрю — я бью. И она умела принимать удары. А я, как идиот, считал это её работой».
На четвёртый день я сорвал сделку. Не просто сделку — главный тендер года. Поставка оборудования для нового портового терминала в Усть-Луге, контракт, который мы готовили восемь месяцев. Я должен был выйти на финальный раунд переговоров с немцами, но вместо этого сидел в кабинете и допивал джин. Лена забыла прислать презентацию. Вернее, прислала — но не ту. Когда финансовый директор ворвался ко мне с криком, что немцы уходят к конкурентам, я даже не обернулся.
— Корсаков, вы слышите? Вы потеряли контракт на два миллиарда!
— Пошёл вон, — сказал я.
Он замер. Я видел его отражение в стекле — красное лицо, набухшая вена на лбу. Он ждал, что я встану, рявкну, начну звонить, отбивать контракт, рвать кому-то глотку. Как раньше. Но я не встал. Я подумал:
«Они там, в Усть-Луге, строят терминал. А здесь, в этом кабинете, строить уже нечего. Я всё построил. И сам же развалил».
Совет директоров собрался на следующий день. Я не брился. На мне была мятая рубашка — кажется, третьего дня, — и я не помнил, чистил ли зубы. Шесть человек за столом красного дерева смотрели на меня с брезгливым ужасом, как на экспонат кунсткамеры. Я сел во главе стола и положил руки на подлокотники — пальцы дрожали. Я смотрел на эти руки и не узнавал их. Раньше я мог держать любую бумагу не глядя — рука не дрожала. Раньше я мог подписать смертный приговор конкуренту и не поморщиться. А теперь пальцы плясали. И я знал почему. Не от похмелья. От пустоты.
— Глеб Владимирович, — начал председатель, седой, в очках, с фамилией, которую я знал пятнадцать лет и сейчас не мог вспомнить. — Совет директоров обеспокоен вашим состоянием. Срыв переговоров с немцами — это недопустимо. Финансовые показатели падают. Слухи в прессе… вы понимаете, о чём я.
Я молчал. Я смотрел в окно за его спиной и думал:
«Она сейчас, наверное, пьёт кофе в новом кабинете. Ей там светло. Там фикус в горшке и белые пионы. Она, наверное, даже не вспоминает, как я пил тут, за этим столом, её чёртов кофе. Четыре ложки сахара. Как я не запомнил? Как я мог не запомнить, что ей нужно четыре ложки? Она же говорила. Сто раз говорила».
— Мы ставим вопрос о временном отстранении вас от должности. До стабилизации ситуации.
— Отстраняйте, — сказал я. И добавил, глядя прямо на председателя впервые за весь разговор: — Только учтите: если меня не будет, конкуренты съедят компанию за месяц. Я это не ради пафоса говорю. Я знаю. Я строил. Никто из вас не знает, где зарыты скелеты. Я — знаю.
Они не отстранили. Заместитель — Вадим, старый друг ещё с тех самых девяностых, когда мы делили склад на двоих, — уговорил совет дать мне месяц. Месяц на то, чтобы прийти в себя. Я не сказал спасибо. Я вообще ничего не сказал. Только подумал:
«Месяц. Он думает, за месяц можно собрать себя заново. А я за семь лет не смог собрать одну фразу: «Выходи за меня».
Той же ночью я поехал к нему. К Воронову. В Репино.
Я не планировал этого. Просто сел в машину — пьяный, наверное, не помню, — и поехал по ЗСД на запад, туда, где залив. Адрес знал из отчёта Громова. Особняк нашёл сразу — три этажа, панорамные окна, сосны вдоль забора. Я остановил машину у ворот и долго сидел, глядя на освещённые окна второго этажа.
Там двигались силуэты. Двое. Высокий — Воронов, и ниже, тоньше — она. Они стояли у окна и разговаривали. Я видел, как он положил руку ей на плечо, как она повернула голову — профиль, знакомый до мельчайшей черты, — и улыбнулась. Он наклонился, что-то сказал, она засмеялась. Беззвучно — я не слышал смеха сквозь стекло, но видел, как дрогнули её плечи. Я вспомнил, как она смеялась со мной. Раз, два — за семь лет. Я считал. Я всё считал, как бухгалтер. Её слёзы — сотни. Её молчание — тысячи часов. Её смех — два раза. И оба раза она смеялась не со мной, а вопреки. Когда я говорил что-то злое, а она вдруг смеялась, чтобы не заплакать.
Я сидел в машине и смотрел. Пальцы сжимали руль — не для того, чтобы выйти, а чтобы не выйти. Я мог бы сейчас нажать на газ, протаранить ворота, войти в этот чёртов особняк и разнести его по кирпичу. Я мог бы. Я всегда так делал — давил, ломал, покупал, запугивал. Я всегда добивался своего.
Но сейчас я не мог ничего. Я смотрел на два силуэта в окне и понимал: она улыбается. Она улыбается с ним. Она счастлива с ним. Если я войду сейчас — я отниму у неё эту улыбку. Снова.
Я завёл мотор и уехал. Первый раз в жизни я отступил. Первый раз в жизни моя сила оказалась бессильной. И это было страшнее всего. Я сжимал руль, и в зеркале заднего вида таял дом Воронова, а я шептал вслух: «Прости. Прости. Прости». За всё, чего не сказал. За всё, чего не сделал. За все эти чёртовы раздельные счета, за молчание, за браслеты, за то, что не заметил, как она перестала ждать.