Страница 27 из 55
Прошло ещё две недели. Я не бросил пить сразу — срывался, снова начинал, снова бросал. Вадим приезжал каждый день, как на работу. Забирал бутылки, привозил ужин, сидел напротив и молчал, если я не хотел говорить. Один раз я спросил его:
— Зачем ты со мной возишься?
— Потому что ты мой друг. И потому что ты однажды вытащил меня из такого же дерьма. Помнишь?
Я не помнил. Но поверил. Я смотрел на его лицо, изрезанное морщинами, на седину в волосах, и думал:
«Он тоже мог бы уйти. Но не ушёл. А я мог бы сказать Эмме «останься». Но не сказал. Я позволил ей уйти. И теперь Вадим держит меня за руку, как недееспособного, пока я учусь заново дышать».
Вера Павловна принимала меня дважды в неделю. Я всё ещё хамил — по привычке. Но уже меньше. Один раз рассказал ей про сестру, которая погибла, когда мне было двенадцать. Утонула на даче. Я был рядом, но не досмотрел. Мать сказала: «Ты виноват». Я поверил. И с тех пор я тащил на себе эту вину, как камень на шее. В каждой сделке, в каждом шаге — я доказывал, что я не виноват. Что я достоин. Что я хороший. А в итоге — только отталкивал всех, кто пытался подойти близко.
Один раз я рассказал про первую женщину, которая ушла от меня, потому что я «слишком занят». Я тогда даже не заметил, что она ушла. Просто перестал звонить, и она исчезла. Я подумал: «Ну и ладно». Сейчас я понимаю: я боялся, что если я позволю себе привязаться — она умрёт. Как сестра. Как отец. Все, кого я любил, уходили. И я решил: лучше не любить. Лучше контролировать. Лучше держать на расстоянии.
Один раз — про Эмму. Как она стояла у стены на корпоративе и ждала, когда я назову её имя. А я не назвал. Я видел её глаза — они просили, умоляли, кричали. А я отвернулся. Потому что боялся. Боялся, что если я признаю её при всех — она станет настоящей. Живой. Уязвимой. И я смогу её потерять.
— Но вы уже её потеряли, — сказала Вера Павловна.
— Да. Только по-другому. Я потерял её, потому что не захотел держать. Я думал, что если не буду давать ей надежду — она не сможет меня разочаровать. Я думал, что любовь — это слабость. А она оказалась единственной силой, которая могла бы меня спасти.
Вера Павловна кивнула.
— Иногда мы теряем людей не потому, что они уходят. А потому, что мы так боимся их потерять, что запираем в клетку. А потом удивляемся, почему им там душно.
Я долго молчал. Потом сказал:
— Я хочу вернуть её.
— Зачем? — спросила Вера Павловна.
Я открыл рот — и снова чуть не сказал: «Потому что без неё бизнес разваливается». Потому что она незаменима. Потому что без неё я не справляюсь. Но это было бы неправдой. Вернее, правдой, но не главной.
— Потому что я люблю её, — сказал я. И эти слова обожгли горло. — И я должен ей это сказать. Хотя бы раз. Даже если она не вернётся. Даже если она меня пошлёт. Даже если она счастлива с ним. Я должен сказать, что я был дураком. Что я боялся. Что я не умел любить, но хочу научиться. И если она позволит — я буду учиться каждый день.
Вера Павловна улыбнулась — впервые за всё время.
— Вот теперь вы готовы. Только помните: готовность — это не гарантия. Это только начало.
Я вышел из кабинета на Васильевском и остановился на ступеньках. Над Невой разливался закат — красный, медленный, похожий на пожар, который разгорается где-то вдали. Я смотрел на воду и впервые за много лет не чувствовал пустоты. Вместо неё было что-то другое. Слабое, неуверенное, похожее на росток, пробивающийся сквозь асфальт. Надежда.
Я достал телефон. Набрал её номер. Пальцы снова дрожали — но теперь не от похмелья. От страха. От желания. От того, что я наконец-то решился.
Гудок. Второй. Третий.
— Алло? — её голос. Тот самый. Родной до боли. До спазма в горле.
— Эмма… — выдохнул я. И замолчал. Потому что все слова, которые я готовил две недели, вдруг исчезли. Осталась только она. Только её голос в трубке. — Эмма, прости меня. Я люблю тебя. Я всегда любил.
Я положил трубку и набрал номер.
— Алло?
— Арсений Михайлович, — сказал я. — Это Корсаков. Нам нужно встретиться.