Страница 50 из 81
Глава 18
Лара
Несколько недель спустя
Я не сразу понимаю, что именно и как во мне меняется. Сначала, после истерики, случившейся
со мной в тот самый первый день, наваливается опустошение и безразличие. Сквозь
эмоциональную пустоту, заполнившую сознание, пробивается разве что слабая благодарность к
Косте, который, ни говоря ни слова и не задавая ни одного вопроса, отвозит меня домой, а тем
же вечером присылает курьера с горой продуктов и сообщение на мобильный, в котором
говорится, что три следующих дня у меня выходные.
Слава богу, что не стал ничего из этого делать лично. Понял, догадался внутренним чутьём,
что мне нужно побыть одной и даже видеть никого я не хочу.
Усталость и апатия проходят довольно быстро. Я чуть ли не впервые в жизни каждый вечер
принимаю лёгкое снотворное, чтобы выспаться, заставляю себя есть и к концу третьего дня
физически чувствую себя абсолютно нормально. Во всяком случае, мне так кажется.
Возвращаюсь на работу, делаю всё как всегда. И не сразу осознаю, что смотрю на всё как
будто немного… отстранённо.
А когда впервые, спустя, кажется, неделю, замечаю это за собой, то сначала думаю, что это
просто усталость. Обычная, рабочая, привычная после тяжёлых смен. Потом – что это защитная
реакция, которая сама пройдёт, стоит только выдохнуть, встряхнуться, переключиться. Но дни
идут, складываются в недели, и ничего не меняется.
Я всем занимаюсь как обычно. Встаю, собираюсь, еду на работу, провожу обходы, принимаю
роды, делаю операции, подписываю бумаги, отвечаю на вопросы. Говорю с пациентками, с
врачами, с акушерками – и слышу себя со стороны. Не как чужую, нет. Просто… как будто между
мной и всем происходящим появилась тонкая прослойка.
Она не мешает. Но и не даёт полностью включиться… в обычную жизнь.
Спасает только работа. Это я понимаю очень чётко. Пока я в отделении, пока передо мной
конкретная задача, конкретный человек, конкретная ситуация – всё находится на своих местах.
Нет времени думать о себе, нет пространства для лишних ощущений. Там есть только действие.
А ко всему остальному появляется странное равнодушие.
Меня не трогают взгляды Семёна, который как будто решил то ли попробовать восстановить
отношения, то ли по полной программе показать мне, кого я потеряла в его лице… Я не вступаю
в очередной конфликт с начмедом по хирургии, который явно уже забыл обо всех предупреждениях
главного врача – ну или махнул на них рукой – и снова цепляет родильное отделение на всех
общих совещаниях, как будто мы ему во всех грехах человечества виноваты. Пожимаю плечами и
пишу стандартную объяснительную на очередную жалобу – хотя это как раз неудивительно, у нас
вечно кто-нибудь на что-нибудь жалуется.
Как ни странно, небольшой, но заметной для меня точкой опоры во всём этом становится…
Тейхман. Константин ведёт себя абсолютно обычно, даже, наверное, лучше чем обычно – как
внимательный и заинтересованный в работе своих подчинённых руководитель – при этом не делает
ничего демонстративно. Не пытается вызывать к себе, перевести разговор в личную плоскость.
Вообще ни словом, ни взглядом не напоминает ни о чём, случившемся между нами за последние
пару месяцев.
И я не понимаю, как на это реагировать. У меня даже появляется мысль: возможно, бывший муж,
подумав, согласился с моими словами о том, что моя вина в произошедшем всё равно есть. Или
он, как и говорил в последнем нашем разговоре, считает виноватым только себя?
Ну, в обоих случаях неудивительно, что он молчит.
С другой стороны когда я, решившись и заставив себя, набираю врача Ираиды, чтобы узнать,
как она, Олег Дмитриевич говорит мне, что Тейхман уже дважды приезжал к ним. К Ираиде
заходил каждый раз буквально на несколько минут, но подробно разговаривал с ним и с парой
медсестёр и санитарок, за которыми был закреплён уход за его матерью.
– Я вам уж не стал звонить, – говорит Олег Дмитриевич словно бы извиняясь. – Константин
Альбертович сообщил, что вы сначала были в отпуске, а потом работы у вас было слишком много,
попросил не дёргать вас, если острой необходимости не будет.
– Спасибо, – говорю, справившись с растерянностью.
– Да, и вы уж извините, Лариса Александровна, данные по платежам я ему тоже все дал. Эта
информация не закрытая, так что…
– Да, это я уже поняла, ничего страшного, – киваю, тут же вспомнив, что почти сразу после
того нашего визита в пансионат мне на счёт упала сумма.
Зная Константина, можно было быть уверенной – там всё до копейки. Я, посмотрев на цифру,
подумала даже, что там значительно больше. Не потратила я столько на свекровь, абсолютно
точно. Но и говорить Тейхману ничего не стала. Знала, что бесполезно. Ещё когда мы были
женаты, Костя никогда не жалел средств, которые тратились на мои или наши общие желания. Да
и во время развода между нами всё было обговорено по справедливости, а что-то просто
осталось мне. Та же квартира, в покупку которой были вложены и его деньги. Никогда он не был
ни жадным, ни скупым, вот уж в чём нельзя было его упрекнуть…
– В общем, у Ираиды Максимовны всё пока без особых изменений, – говорит напоследок Олег
Дмитриевич.
– Скажите, она… радуется… что к ней приходит сын? – спрашиваю через силу.
– Я бы не стал говорить однозначно, – осторожно отвечает врач. – Раньше… вы уж простите,
Лариса Александровна, но раньше основная ругань шла по вашему адресу. Теперь по его. Я не
заметил ни улучшения, ни ухудшения ситуации. Но и прогнозы по её состоянию, как вы
понимаете, не оптимистичны. Поэтому…
– Да, я поняла, – вздыхаю, покачав головой.
Ираиду ничто не исправит. И раньше-то не исправило бы. А уж сейчас – тем более.
Попрощавшись с мужчиной, решаю, хоть рабочий день у меня уже давно закончился, пройти по
отделению. По дороге заглядываю в ординаторскую и растерянно смотрю на старшую акушерку,
которая, стоя возле стола, перебирает какие-то бумажки.
– Марина Анатольевна, а ты что здесь? – спрашиваю удивлённо. – У тебя же смена чёрт знает
когда закончилась. Почему домой не идёшь?
– А-а… – она только отмахивается.
Я смотрю на неё внимательно и вдруг замечаю, что под глазами у неё синяки, а ещё она как