Страница 42 из 81
пекарне. – Но, если честно, половину понял, половину – нет. Сказали, что всё нормально, но
там столько нюансов… Я просто боюсь что-нибудь упустить.
– Это нормально, – отвечаю мягко. – Вам сейчас и не нужно всё понимать сразу.
Он кивает, но по выражению лица видно, что мои слова его не успокоили.
– Сказали, что Наташу могут выписать через несколько дней, – продолжает Орлов. – А дальше?
Вот они приедет домой – и что? Я же не знаю, как правильно. Там кормление, режим… или его
нет? И что считается нормой, а что – нет?
Он открывает передо мной дверь, мы заходим в пекарню, и рот у меня наполняется слюной от
запаха выпечки. Организм тут же недвусмысленно напоминает, что последний раз я ела чёрт
знает когда.
– Давайте сначала возьмём что-нибудь, – говорю, подойдя к прилавку. – А потом сядем, и я
вам спокойно всё объясню.
Мужчина кивает, не даёт мне расплатиться на кассе, отмахиваясь и быстрее меня прикладывая
карту к терминалу. Можно было бы поспорить, но у меня, честно говоря, сил нет, поэтому решаю
спустить на тормозах. Вряд ли он обеднеет из-за нескольких сотен за кофе и выпечку. Мы
садимся за столик у окна, и я, сделав первый глоток, чувствую, как в голове немного
проясняется.
– Смотрите, – начинаю, прожевав пирожок, – первые дни дома – это адаптация. Ребёнок будет
есть часто, иногда каждые два часа, иногда чаще. Это нормально. Спать будет тоже много,
проблемы со сном… тут у всех по-разному. Главное – не нужно пытаться всё подогнать под
какую-то идеальную картинку. Не бывает одинаковых детей и одинаковых условий.
Орлов слушает меня внимательно, не перебивает.
– А если она не будет наедаться? – спрашивает. – Мне сказали, что вроде бы всё нормально,
но вдруг…
– Будут смотреть по набору веса, по поведению ребёнка, по количеству мочеиспусканий. Вам
всё это объяснят при выписке. И ваша задача – не паниковать раньше времени. Если что-то
пойдёт не так, вы это заметите. Но чаще всего всё идёт нормально.
Он медленно кивает, переваривая.
– А ей… – он на секунду запинается, я вижу, что ему неловко обсуждать такие темы, но
всё-таки договаривает: – Я про Наташу. Ей как, больно будет сейчас? После родов?
– Будет неприятно, – отвечаю честно. – Особенно первые дни. Швы могут тянуть, сидеть
неудобно, уставать будет быстро. Тут важно, чтобы она не геройствовала и не пыталась сразу
стать лучшей на свете мамой. Она и так есть лучшая на свете мама – для своего ребёнка. Пусть
отдыхает, спит и восстанавливается.
– Понял, – мужчина снова кивает.
Несколько секунд молчит, потом чуть тише добавляет:
– Я, если честно, вообще не ожидал, что всё так… случится.
– Всякое случается, – пожимаю плечами, сочувствующе улыбаюсь ему.
– Это точно, – усмехается он.
Потом на секунду отворачивается к окну, словно собираясь с мыслями.
– Мне, по сути, и спросить-то не у кого, – говорит задумчиво, с горечью. – Я виноват,
наверное… один Наташу растил. А ведь девочке нужна была мать. Отцу-то всего не скажешь. Вот
и упустил её…
– Уверена, вы… – начинаю, стремясь его успокоить, но Игнат Сергеевич качает головой.
– Я крепко её мать любил, – пожимает плечами. – А не стало её, Наташе всего-то пять лет
было. Вот и не женился. Не хотел мачеху дочери приводить. Теперь думаю, может, и зря… Но
привык как-то всё сам. Вроде казалось, что справлялся даже.
– Значит, и сейчас справитесь, – говорю спокойно.
Я уже поняла, что этот мужчина не из тех, кто спокойно воспринимает жалость или даже
простое сочувствие. Ему чёткие инструкции подавай, как действовать, и он сделает всё как
надо. Вот и сейчас смотрит на меня внимательно, как будто проверяет, не говорю ли я это
просто чтобы его поддержать.
– Придётся справляться, – отвечает наконец.
Мы ещё немного говорим – спокойно, без напряжения, по делу. Про то, на что обращать
внимание в первые недели, когда действительно нужно бить тревогу, а когда – нет.
Когда возвращаемся обратно в отделение и заходим в приёмный покой, внутри тихо. Не
спокойно, конечно – в роддоме так не бывает, – но без этой дневной суеты.
Машинально оглядываюсь и сразу замечаю, что у поста стоит Константин. Нахмурившись, тут же
внутренне собираюсь. После утреннего разговора вполне можно ожидать продолжения – и
наверняка неприятного!
Орлов тоже видит Тейхмана, но не реагирует, остаётся абсолютно спокойным. Да и то – чего
ему переживать, он же не в курсе деталей.
– Спасибо вам ещё раз, Лариса Александровна, – говорит, протягивая руку. – Вы мне очень
помогли.
Я пожимаю крепкую ладонь.
– Не за что. Если что – обращайтесь.
– Обращусь, – кивает Игнат Сергеевич, улыбается. – Всего доброго.
– Вам тоже.
Слежу, как мужчина идёт к выходу, и уже собираюсь, проигнорировав присутствие главврача,
пройти дальше, когда Константин, отойдя от поста, приближается ко мне.
– Лариса Александровна, – голос напряжённый, вижу, как он кидает косой взгляд на дверь, за
которой только что скрылся Орлов.
– Константин Альбертович, – отвечаю в тон ему. – Если у вас что-то не срочное, лучше потом…
– продолжаю с намёком, который он благополучно игнорирует.
– Важный вопрос, – качает головой.
Давлю поднявшееся раздражение. Главные врачи заведующих ради важных вопросов сами не ищут
по коридорам! Они их вызывают к себе в кабинет! А теперь вон, пожалуйста, я уже вижу, как
многозначительно переглядываются акушерка с медсестрой.
Стиснув зубы, киваю молча и иду в свой кабинет.
А уже там, развернувшись, складываю руки на груди.
– Если ты решил устроить очередную сцену ревности…
– Нет, Лар, – Константин качает головой. – Не собирался я… наоборот. Извиниться хотел.
– О, – брови у меня невольно ползут вверх. – Чего это вдруг? – уточняю язвительно.
Мужчина только бросает на меня мрачный взгляд и отводит глаза.
– У меня к тебе просьба, – начинает медленно, словно через силу. – Я понимаю, что не имею
права. Но всё-таки спрошу, – делает вдох. – Ты съездишь к моей матери со мной?
Разглядываю его скептически, но он просто стоит, опустив руки и сжав спинку стула, стоящего
у меня возле стола.
– Мы можем поехать вместе, на моей машине, – продолжает Костя после паузы, – или ты можешь