Страница 22 из 81
Глава 8
Открываю рот, но не знаю, как и что сказать.
Мы ведь уже всё сказали друг другу. Сначала – когда были женаты. Потом – когда разводились.
Что ещё могут говорить люди, такие близкие и одновременно такие чужие?
И кажется, Костя тоже это понимает. Потому что как-то печально улыбается.
– Спасибо, что… дождался здесь, – говорю в итоге, потому что молчание становится неловким.
– Всегда пожалуйста, Лар, – мужчина поднимается, кивает. – Ты же знаешь.
– Угу, – отвожу взгляд.
– Я сейчас приду, – доносится до меня.
Константин действительно приносит чай быстрее, чем я успеваю собраться с мыслями. У него
вообще всегда так было: если он решил, что нужно что-то сделать – то делает, не рассуждая
вслух и не давая возможности поспорить.
Ставит на стол чашку, рядом кладёт маленькую шоколадку и пакетик с печеньем из какого-то
«дежурного» запаса.
– Пей, – командует, кивая на чай.
– Я не маленькая, – ворчу по инерции, но беру стакан обеими руками, потому что пальцы всё
ещё не до конца слушаются.
Первый глоток сразу заставляет почувствовать себя значительно лучше.
– Шоколадку тоже, – добавляет Костя. – И бога ради, не начинай мне тут строить из себя
железную леди!
– Что ты меня лечишь, – криво усмехаюсь, отламываю кусочек, кладу в рот. – Я, конечно,
акушер, а не гематолог, но что у меня сахар в крови упал, и сама смогу определить!
– Я тебя не лечу, – спокойно отвечает он, садится на стул напротив, вытягивает ноги. – И
падение сахара – это ладно бы. Но мне не нужно падение в обморок заведующей отделением,
особенно на фоне проверок и экстренных случаев.
– Мне тоже не нужно, поэтому и не спорю, – парирую, хмурясь.
Правда, получается слабее, чем хотелось бы.
Мы несколько минут молчим. Я жую шоколад и чувствую, как теплеют пальцы, как отпускает ту
стальную стяжку под рёбрами, которую я даже не всегда замечаю – но которая всегда есть,
когда работа идёт валом. Константин смотрит на меня внимательнее, чем надо бы начальнику.
– Ты специально меня ждал? – спрашиваю, чтобы вернуть разговор в безопасную плоскость.
– Да, – отвечает без паузы. – СЭС я на себя забрал. Замечания два, ну ты и сама в курсе,
какие: маркировка вскрытия расходников и игрушка в интенсивке. Мы закроем актами и
инструктажем, уже сегодня. И да… я не должен тебе это говорить, но я отдельно объяснил
начмеду по хирургии, что оперблок – не место для его спектаклей.
Я морщусь.
– Ты ему всё равно ничего не сделаешь, – говорю устало. – Он много лет на своей должности,
всегда выкрутится. У него талант.
– Я не собираюсь ничего ему делать, – спокойный, уверенный в себе тон бывшего мужа
раздражает сильнее, чем если бы он повысил голос. – Я собираюсь управлять вверенным мне
учреждением. И если начмед по хирургии вместо работы ходит и ищет, как бы посильнее укусить
заведующую родильным отделением, то у меня, как у главного врача, будет к нему очень
интересный список вопросов. Что вы с ним не поделили?
– Анестезиологов? – хмыкаю и вздыхаю. – На самом деле… тебе сложно придётся. Тебя, как
«пришлого», воспринимают с опаской. И прежде чем заводить себе таких недоброжелателей, как
Денис Аркадьевич, ты бы как следует подумал.
– Я сейчас не понял, это ты обо мне переживаешь? – в голосе мужчины прорезается юмор.
– Разбежался! Не принимайте на свой счёт, Константин Альбертович, – фыркаю, качая головой.
– А я-то уж было понадеялся, – он кидает на меня саркастический взгляд, но тут же
отворачивается.
Я допиваю чай и откидываюсь на спинку кресла. Мир чуть-чуть стабилизируется, но голова всё
ещё тяжёлая.
– Последняя… те роды на дому, – произношу, возвращаясь к главному. – Она в реанимации
сейчас. Риск ДВС высокий.
– Понял, – кивает Константин. – Насчёт ребёнка…
– Неонатологи с ним работали, подробности не знаю пока. Очень надеюсь, что очередной
младенческой у нас не случится, – вздыхаю, крутя в голове привычные мысли, которые
возвращаются при каждом таком случае.
Да, эти дамочки, наслушавшись «просветлённых» товарищей и тех якобы ужасов и инфекций,
которые ожидают их в роддоме, рожают дома. А потом, если что-то идёт не так, едут на скорой
к «кошмарным врачам-убийцам». Которые отдают свои годы жизни, в мыле и крови отчаянно
пытаясь спасти жизнь этих дурочек и их детей.
А потом, если не дай бог, у нас не получается – нас же и имеют и в хвост и в гриву во всех
инстанциях за показатели материнской и младенческой смертности. Снимают категории, потому
что гибель матери в родах – это гарантированное понижение врача. Который на эту первую или
высшую категорию, чтобы получать крошечные прибавки к зарплате, пахал годами.
Ну что ж… как я читала где-то, планета, знаете ли, вертится. Можно вращаться вместе с ней,
а можно зацепиться за что-нибудь и протестовать – но тогда тебя собьёт с ног.
На меня вдруг накатывает неукротимое желание встать и бежать к пациентке. Проверить, как
она там.
– Сейчас пойдёшь, посиди ещё пять минут, – слышу тихое и даже вздрагиваю, поднимая глаза на
Костю, который, оказывается, всё это время наблюдал за мной.
– Ты меня пугаешь, – нервно усмехаюсь, но он не улыбается в ответ.
– Лар, я… хотел спросить у тебя кое-что… – начинает немного странным голосом.
Я уже открываю рот, чтобы спросить, что именно, потому что пауза затягивается, когда
раздаётся стук в дверь.
Стук короткий, уверенный, знакомый.
– Ларис? – голос Семёна.
Я вздрагиваю, Костя дёргается назад, лицо у него мгновенно замыкается, становится хмурым,
равнодушным, таким…
главврачебным
.
– Войдите! – говорит недовольно вместо меня.
Дверь приоткрывается, Семён заглядывает в кабинет и сразу замирает. На секунду я вижу, как
у него в глазах складывается картинка: я в кресле, не совсем в форме, Константин рядом,
слишком близко.
– Я… – Семён кашляет, переводит взгляд на меня. – Лариса Александровна, вас по пациентке в
реанимации спрашивают. И ещё… вас искал Денис Аркадьевич, – добавляет почти механически и
только потом замечает: – Добрый день, Константин Альбертович.
– Добрый, Семён Валентинович, – Константин смотрит на него без улыбки. – По пациентке мы