Страница 11 из 81
устроено женское тело, как внезапно оно может предать само себя. Никакие анализы, витамины,
положительные мысли – ничто не гарантирует, что сосуд не лопнет, а печень не сорвётся под
давлением. И каждый раз мы оказываемся виноваты.
А потом приходим в ординаторскую, садимся, пьём чай или крепкий кофе и пишем: решено ex
сonsilium, родоразрешение путём операции кесарева сечения…
Когда я наконец разбираюсь со всеми бумагами и, с затёкшими пальцами и занемевшей рукой,
выхожу в коридор, ночь уже такая глубокая, что кажется, как будто темноту даже лампа на
столе не может рассеять. В приёмном полумрак, дежурная акушерка клюёт носом над очередной
историей.
– Лизавета Максимовна, иди полежи часок, – говорю устало. – Я посижу.
– Так вы же после суток… – Лиза, которая тоже работает здесь уже года три, а то и четыре,
встаёт и потягивается.
– После суток – это как после шторма, – усмехаюсь ей. – Качка закончилась, но сразу всё
равно не уснёшь.
Отпустив акушерку, захожу в палату интенсивного наблюдения. Аля спит под капельницей, на
мониторе ровные линии – давление по нижней границе нормы, нормально в её состоянии.
– Вот и молодец, – шепчу ей, поправляя край одеяла.
Рядом тихо пищит инфузомат. На подоконнике – игрушка, видимо, принесла мать. Маленький
плюшевый жираф. Вообще-то это не разрешено, но я иногда смотрю на такое сквозь пальцы.
Задерживаю взгляд на ярком оранжевом пятнышке, так не сочетающемся с обстановкой. Надо не
забыть сказать, чтобы потом убрали...
– Лариса, – негромкий голос за спиной.
Оборачиваюсь – Семён. Белый халат нараспашку, волосы растрёпаны, видно, что тоже не спал.
– Опять не домой? – спрашивает, подходя ближе.
– А смысл? – пожимаю плечами. – Там тишина, а я её не люблю.
– Я бы сказал, ты её боишься, – произносит он спокойно. – Слишком много ночей после таких
случаев.
– Не начинай, Сём, – морщусь, не желая говорить об этом.
– Не начинаю, – мягко улыбается мужчина. – Просто, если не хочешь домой, пойдём хоть в
ординаторскую, я принесу кофе.
– Спасибо, но мне лучше здесь, – отказываюсь, кинув последний взгляд на пациентку, и выхожу
из палаты.
Семён кивает, выходит следом за мной, но уходит не сразу. Смотрит на меня, покачиваясь с
носков на пятки, потом тихо говорит:
– Знаешь, Ларис, ты всегда держишь всё под контролем. Может, иногда… хотя бы иногда! Стоит
его отпускать? И я не про работу сейчас, – добавляет торопливо.
– Отпускать контроль иногда очень дорого стоит… всем вокруг, – отвечаю рассеянно, думая о
своём.
Надо бы позвонить. И поехать. Уже две недели не была.
– Ты уже опять не со мной, – мужчина чуть недовольно роется в карманах, достаёт ручку. –
Давай сразу подпишу, что там нужно.
– Здесь, – вздохнув, подсовываю ему истории.
– Ладно, созвонимся, – Семён кивает и уходит.
Смотрю ему вслед – видно, что раздражён. На секунду думаю: может, догнать, извиниться и
сказать, что встречусь и поужинаю с ним?
И тут же понимаю – нет, не хочу. Когда тебе за тридцать, после суточного хочется не в
ресторан и театр, на каблуках и в платье. А домой, сидеть под пледом в тёплой растянутой
кофте и жевать что-нибудь дико вредное под какого-нибудь турецкого Серкана Болата… ну или
ещё подо что-то, что там сейчас идёт из сериалов.
Вздохнув, собираю истории, убираю их со стола и усаживаюсь, впитывая в тишине звуки и
запахи роддома. Это сродни медитации… которую благополучно прерывает ургентный звонок. И
внизу в приёмном обнаруживается… естественно, ещё одна отслойка! Закон парных случаев в
медицине никто не отменял.
В итоге к утру я уже измочалена окончательно.
Зато перед пятиминуткой в отделении, как всегда, без предупреждения, появляется Константин.
Свежий костюм, ослепительно белый халат поверх… зараза такая!
– Как пациентка? – тут же уточняет у меня.
– Стабильна, – киваю устало, перед глазами всё плывёт. – Ферменты снижаются, давление
держится.
– Ребёнок?
– Под наблюдением, но дышит сам.
– Хорошо, – мужчина задерживается на секунду, смотрит на меня. – Ирина звонила утром.
Сказала, что формально всё закрыла. Замечание внесла только по времени подписи.
– Ну хоть что-то, – киваю. – А то я уже думала, что она выставит нас садистами.
– Она просто делает свою работу.
– Мы все делаем свою работу, – чуть морщусь. – Только итоги нашей работы – выписанные в
удовлетворительном состоянии мама с ещё одним родившимся маленьким человеком. А итоги её
работы – очередная папка с бумажками в шкафу.
– Не обесценивай, – мягко произносит Константин. – Нам нужны и папки с бумагами, сама
знаешь. Без них, к сожалению, ни один родившийся маленький человек существовать не может.
– Возможно. Но сегодня мне важнее, что с девочкой всё в относительном порядке, – указываю
на дверь палаты. – Всё остальное потом.
Он молчит, потом делает шаг ближе, и мне очень не нравится выражение его лица. Так и
кажется, что сейчас заведёт разговор о том, что лучше бы не вспоминать.
– Лара…
– Не надо, – перебиваю, качая головой. – Если хочешь поговорить о пациентке – говори. Если
о чём-то постороннем – сейчас не время.
– Я и не собирался, – спокойно отвечает Константин. – Хотя, если честно, всё это заставило
вспомнить, почему мы с тобой когда-то были хорошей командой.
– Команда – это не семья, – выдыхаю, покачав головой. – В семье не пишут сопроводиловки к
вымытой посуде и не подписывают протоколы.
– А иногда и пишут, – усмехается он, кинув на меня короткий взгляд. – Ты помнишь, как
заставила меня написать объяснительную, почему я не вынул бельё из стиральной машинки, пока
ты была на конференции? А когда вспомнил через пять дней, там уже всё плесенью покрылось.
Против воли слегка улыбаюсь. Мы оба замолкаем. За дверью тихо пищит монитор, где-то в
коридоре звонит телефон.
Жизнь продолжается. И, может быть, в этом и заключается единственный смысл для нас обоих –
работать вместе, когда рядом снова кто-то рождается, кто-то выживает, а кто-то... кто-то
нет.
– Мне пора, – киваю наконец ему и торопливо иду к себе в кабинет переодеваться.
Но у двери сталкиваюсь с матерью Али.