Ловушка для сверчков

Быть маленьким человеком – уникальный опыт, который пройдет втуне и пропадет, если кто-то его не зафиксирует. Нас становится все меньше и вскоре, вероятно, не останется вовсе. Не подумай, пожалуйста, что я о том печалюсь. Напротив, я рад. Человечество справилось еще с одной болезнью, и теперь ее жертвами становятся только по недоразумению, беспечности или трагическому стечению обстоятельств. Во всяком случае, так обстоит дело в так называемых развитых странах, к которым с оговорками относится и наша страна.

Ты, конечно, удивляешься моему прыгающему почерку. Он скачет не от волнения. Поезд немилосердно трясет, буквы шатаются как пьяные, а я еду в Саратов, где режиссер по фамилии Юрганов (ты, конечно, читала о криминальной истории, в которую он угодил) задумал создать театр, в котором будут играть исключительно маленькие люди. Такая вот отрицательная дискриминация. Или наоборот – положительная? Я еще не решил окончательно, как отношусь к идее такого театра. Ты знаешь, я против того, чтобы к маленьким людям относились по-особому и ставили их в исключительное положение (ха-ха-ха! И это пишет человек, который пользуется особой помощью государства из-за перенесенной в детстве болезни). От всего прочего населения земного шара нас отделяет только малый размер. Во всем остальном мы самые обычные люди со всеми человеческими достоинствами и пороками. Наша уникальность зависит не от нас, а от больших – людей высокого роста. Именно ограниченность их взглядов делает нас необычными…

Я понимаю, что мои рассуждения продиктованы беспечностью, которую можно позволить себе в наше относительно безопасное время. В старые времена в любом искажении внешнего вида живого существа, а прежде всего человека, видели проникновение в мир порчи, которая, если сразу ее не уничтожить или не изолировать, будет распространяться, как плесень или ржа…

Не знаю, с чего вдруг расфилософствовался. Наверное, меня тревожит предстоящий просмотр… Да, я, оказывается, еще не сообщил, что еду затем, чтобы попасть в театр… представь, не драматургом, а актером! С чего такая блажь? Никогда не чувствовал в себе тягу к лицедейству. Смалу сочинял и даже стишки писал, но в школьных постановках никогда не участвовал, да меня и не звали. Не место маленькому на сцене рядом с большими. А получил письмо от Юрганова с приглашением, и что-то в душе дрогнуло. Сам не ожидал. Конечно, если не подойду, трагедией не станет. Но не хотелось бы узнать, что есть еще одна область, для меня недоступная, и что важно – не в мире больших, куда не пускают грубые материальные причины, а мои собственные несовершенства, коих у меня и так предостаточно…

Не буду гадать. В любом случае напишу тебе, прошел ли испытание.

Дописав письмо, я эгоистически порадовался, что еду вместе с матушкой. Без нее я не смог бы отправить письмо. Почтовые ящики помещаются слишком высоко. Это несправедливо. На вокзале служебные надписи на кириллице дублируются табличками со шрифтом Брайля, который может прочитать любой слепой. Правда, хоть убей не пойму, каким образом он сумеет найти табличку с надписью. Думаю, эти таблички предназначены для зрячих, чтобы показать, что общество заботится о слепых, но никто не позаботился о почтовых ящиках, до которых смогли бы дотянуться малые люди. Это несправедливо.

Выйдя в Саратове из вагона, я порадовался, что мама не отпустила меня одного. Очутившись здесь в одиночестве, я бы потонул, захлебнулся, был раздавлен людскими потоками такой мощности, какой никогда себе не представлял. Так что первые часы и дни в столице прошли как бы в полусне, и очнулся я, только когда мама подвела меня к зданию, где проходил просмотр, и осталась на улице, сказав:

– Дальше сам.

Я на миг почувствовал себя первоклассником, однако встряхнулся, вернувшись в настоящее время.

В дверях столкнулся с рыжеволосой дамой, высокой, чтобы не сказать высоченной, по нашим меркам – никак не менее метра десяти. В больших очках, с волосами, стриженными под каре. Мне не приходилось видеть рыжих в нашем племени, но эта особа была эталонного цвета яркой ржавчины. Похоже, не крашеная. Мы одновременно подошли ко входу. Я отступил в сторону:

– Дамы первые.

Она лишь фыркнула:

– В цивилизованных странах за такие слова мужчин кастрируют.

Однако прошла в дверь мимо меня, как атомный ледокол мимо тюленя на льдине. Я ошеломленно глядел, как кильватер за ней мгновенно зарастает льдом. Затем по тонкому ледку вошел в вестибюль как раз вовремя, чтобы услышать, как рыжая феминистка, задрав голову, требовательно вопрошает охранника в черной униформе при входе:

– Где здесь просмотр?

Охранник, глядя на нее сверху вниз, ответил чрезвычайно почтительно:

– Вам туда, направо, вверх по лестнице на второй этаж, а там… Да вы сами увидите.

Он был прав. Левая половина большого холла на втором этаже была заполнена народом. Если смотреть на толпу моими глазами, в ней не было бы ничего необычного, кабы не пяток больших людей, которые возвышались над нашими головами, как движущиеся гиганты острова Пасхи (менее драматический, но более обидный образ – как воспитатели над малышней в детском саду).

Наверное, то же чувство испытывает еврей, впервые оказавшийся в Израиле, – кругом одни евреи и никого, кроме евреев. И что? Да ничего. Просто немного непривычно. Это был целый заповедник будущих героев моей будущей книги, но я слегка растерялся от обилия добычи, а потому не мог решить, с кого начать, с кем завязать беседу. Большинство женщины. Меня это не удивило. Театральные премьеры, художественные выставки, библиотеки, популярные лекции на популярные темы посещают в основном женщины. Мужчины в таких местах, как правило, не водятся. Правда, здесь их было достаточно. Странная фраза, не правда ли? Для чего достаточно? Для охоты, разумеется.

Меня начали выслеживать сразу же. Миловидная девушка средних лет и среднего (думаю, сантиметров девяносто пять) роста обратилась ко мне без предисловий.

– Вы ведь не артист?

– Почему вы так решили? – удивился я.

– Я сразу поняла, что актерская карьера не для вас…

Что бы вы ответили на моем месте? Вот то-то.

– У вас умные глаза, – продолжала охотница, – а актеры… они… как бы это сказать… – она замялась, почувствовала, что хватила лишку, и закончила неожиданно: – Кстати, меня зовут Клара.

– Очень приятно.

А как еще было отвечать?