Ловушка для сверчков

Экзамен

Эврипид

Мама положила на мой письменный стол конверт и спросила:

– От кого это, Константинушка?

Ненавижу это обращение, отражающее парадоксальное матушкино ко мне отношение: я вижусь ей взрослым и одновременно малым ребенком. Наверное, так всякая мать относится к своему дитяти, но у меня случай особый…

Я пожал плечами:

– Хоть убей, если знаю от кого…

Ясно, что не от Ирины. Последнее письмо от нее пришло пару дней назад. К тому же она вписывает адрес от руки, а конверты выбирает с каким-нибудь изысканным рисунком. Не знаю, где она такие находит. Мама покупает с цветочками, котиками или поздравлением с Восьмым марта. Ни от кого более бумажных писем я не получаю, если не считать официальных посланий от социальной службы и назойливых рекламок, которые мама, достав из почтового ящика, тут же выбрасывает в картонную коробку, поставленную в подъезде специально для этой цели. Издательства шлют мне отказы по оптоволокну. Кроме Ирины, друзей, скучающих по эпистолярной переписке в старинном духе, у меня нет. Все пишут в мессенджерах, где любую эпистолу можно уместить в пару фраз.

Вспыхнула надежда: журнал «Театр» избрал старомодный способ связи, чтобы придать торжественность известию о публикации моей драмы… Вспыхнула и угасла.

Не торопясь, я взял ножницы, разрезал конверт, извлек из него листок. Прочитал.

– Что пишут, Костенька? – спросила мама.

– Приглашают в театр.

– С чего вдруг такая честь? – удивилась мама. – Заманивают? Наверняка цены на билеты заоблачные…

Цены на билеты – наша больная проблема. Две пенсии – моя, прилично маленькая, а мамина неприлично – не позволяют смотреть все, что хотелось бы, не говоря уже о местах в партере или первых рядах на балконе. Приходится смотреть весь спектакль, стоя на ногах; сидя в кресле ничего не увидишь, кроме затылков сидящих впереди.

Я сказал:

– Приглашают не смотреть, а играть самому.

– А что, актеров-травести уже не осталось?

– На целую театральную труппу наверняка не хватит.

– Это шутка? – спросила мама. – Не смешно.

Я не стал мудрить и объяснил напрямую:

– Некто Юрганов создает театр, в котором будут играть лилипуты. Приглашает меня на просмотр.

Мамы нахмурилась:

– Во-первых, я просила тебя никогда не употреблять этого мерзкого слова. А во-вторых, ты уже не в том возрасте, чтобы учиться прыгать через обруч.

– Мама, это будет не цирк, а настоящий драматический театр…

– Очень глупая идея, – сказала мама. – Отрицательная дискриминация. Кроме того, где он разыщет хотя бы десяток маленьких людей с артистическим талантом? Их и среди больших-то единицы.

– Я поеду.

Мама скептически поджала губы.

– Ты, если не ошибаюсь, драматург. А между писателями и драматическими актерами дистанция огромного размера.

– Хочу посмотреть…

– Если ты надеешься пристроить в цирк свою драму только потому, что…

Мысль была оскорбительной.

– Мама!

Ну я тут же догадался, что она пытается уберечь меня от разочарования.

– Хочу посмотреть, что у него получится, даже если он замыслил цирк или неудачный театр.

Мама вздохнула.

– Жаль выбрасывать кучу денег на бессмысленную поездку.

– Сэкономлю. Поеду один.

– Ну уж нет! Даже не думай, – сказала матушка. – Хочешь ехать один? Сразу казни меня. Только, пожалуйста, как-нибудь безболезненно. Иначе я сама буду себя казнить такими казнями, какие тебе не придумать.

– Ма, ну подумай, что со мной случится? Я собираюсь путешествовать не в джунглях, не в пустыне. Кругом будут люди.

– И я о том же, – сказала матушка. – Как подумаю, сердце заходится. Ты ведь ночью выезжаешь?

– В десять тридцать, – уточнил я. – Это еще не совсем ночное время.

– Глупости, – сердито воскликнула матушка. – Темно, значит, ночь и хищники вышли на охоту.

– Хищники и призраки, – уточнил я иронически.

Матушка посмотрела на меня так, будто я ее ударил.

– Костя, ты иногда бываешь такой жестокий. Жестокий и глупый. Вообрази, что я буду чувствовать, зная, что ты в полночь сидишь на пересадке на вокзале в Серове и тебе предстоит ждать поезда еще пять с половиной часов. Думаешь, никто не обратит на тебя внимания? Непременно привяжутся, оскорбят, обидят. Это еще в лучшем случае. Лучше меня знаешь, с чем сталкиваются маленькие люди.

– Мама, по ночам не одни злодеи и психопаты лютуют. Иногда и добрые люди встречаются, вступятся, не позволят издеваться.

– А если тебе в туалет понадобится? А если несколько подойдут, столпятся, тебя от добрых людей прикроют?

– Какое у тебя, матушка, воображение богатое.

Она воскликнула:

– Вот именно – воображение! Ты меня моим воображением казнишь.

Против воображения у меня доводов не нашлось. Сам знаю, какая это коварная штука. И вот утро, купе поезда Самотлор – Саратов, матушка сидит напротив меня, а я, лежа на животе, потому что, сидя на лавке, до столика не достать, пишу письмо Ирине.

Я слегка опоздал родиться в империи, море далековато от места моего рождения – поселка городского типа Бурые Угли, расположенного у черта на куличках, да и с глухой провинцией мне не шибко повезло. После развала СССР вполне благополучный, хотя и небольшой наш городок захирел: шахта закрылась, народ разъехался и, что самое главное, после реформ здравоохранения в Бурых Углях не осталось врачей, которые могли бы определить и вылечить мою болезнь. Конечно, родителям надо было уехать, как это сделало большинство буроугольцев (название-то какое!), но незадолго до того, как шахта закрылась, отец попал в аварию, потерял руку, а вместе с ней шанс найти работу в более пригодном для жизни месте. Наша семья застряла в Бурых Углях, где жизнь постепенно угасала.

Повезло мне лишь в одном: сохранилась поселковая библиотека, в которой остался единственный библиотекарь, Ирина Викторовна. Молодой девушкой она, энтузиастка и идеалистка, после окончания библиотечного факультета попала к нам (правда, меня тогда еще не было на свете) по распределению и, на мое счастье, пустила здесь корни. Не представляю, кем бы я стал, если бы не она…

Дорогая Ирина!

Наконец-то появился шанс приступить к работе над замыслом, который возник у меня несколько лет назад, но о котором я не писал тебе, потому что не имел возможности к нему даже подступиться. Я мечтал написать книгу о маленьких людях не потому, что сам отношусь к их числу.