Страница 13 из 154
– Павел Николаевич согласен на все ваши условия, – отчеканила Ольга. – Если вы не сильны в деловых вопросах, сотрудники Павла Николаевича вам помогут разобраться и подписать договор.
Юрганов вновь обернулся к Берсеневу:
– Я правильно понимаю…
Тот бесстрастно кивнул:
– Правильно.
– Кирилл Максимович, вы ведь занимаетесь где-то с вашими старичками? – спросила Ольга.
– В муниципальном Доме культуры.
– Отлично. Павел Николаевич снимет там помещение со сценой для наших занятий. Так что мы сможем начать с завтрашнего дня. – Она впервые посмотрела на отца: – Успеете?
Берсенев кивнул.
– Отлично, – повторила Ольга. – Ну что ж, думаю, мы обо всем договорились.
– Одно непременное условие, – сказал Юрганов. – На занятиях, а впоследствии на сцене от вас, Ольга Павловна, потребуется безусловное повиновение. Актриса обязана выполнять любое распоряжение режиссера. Неважно, согласна она с ним или не согласна…
Ольга пожала плечами.
– Разумеется, Кирилл Максимович, вы могли бы об этом не упоминать.
Она встала и улыбнулась ему.
– Вы не представляете, как я счастлива.
Юрганов, мгновение поколебавшись, неуклюже поднялся с подушки. Актрисой Ольга станет завтра, сегодня она просто женщина. Он вежливо склонил голову, прощаясь. Ольга вспорхнула и легкой походкой вылетела из комнаты, он плюхнулся на дзабутон. Чертовы подушки! Наверное, тазобедренные суставы у японцев устроены как-то по-другому, не так, как у нас.
Похоже, Берсеневу тоже было не слишком удобно сидеть на восточный манер. Он встал, чтобы размяться, и вновь сел.
– Чертовы подушки!
Юрганов не стал развивать тему.
– Оля меня ненавидит, – сказал Берсенев. – Мать так воспитала. Я уже говорил вам, что вынужден был срочно уехать и оставить семью? А Лариса решила, что я бросил их ради какой-то бабы. И вы знаете, что она сделала, чтобы мне отомстить? У Оленьки появились признаки этого самого нанизма. Она перестала расти. Я не понимаю, отчего это произошло – у нас в роду ничего такого не бывало. Может, от матери досталось. Или другая какая причина… Я, когда узнал, консультировался, читал, советовался… Но было поздно, ничего уже не исправить. В раннем возрасте было можно, лечение-то, в общем, несложное, если вовремя застать. А эта… – Он сдержался. – Лариса мне назло не стала ее лечить. Они не в каком-нибудь захолустье, где нет врачей, жили. И деньги имелись. Я присылал. Можно было к самому лучшему специалисту обратиться. Да и не нужны ни деньги, ни специалисты – таких детей лечат бесплатно, а лечение, можно сказать, стандартное. Так нет, она, чтоб меня уязвить…
– Медея, – сказал Юрганов.
– Простите, – не понял Берсенев.
– Древнегреческая мифология…
Берсенев поднял бровь.
– Медея – царевна из Колхиды, – продолжал Юрганов. – Предала отца, помогла бандиту Ясону украсть золотое руно, принадлежавшее царю, убила брата и бежала на корабле вместе с воровской шайкой аргонавтов в Грецию. Ясону следовало хорошенько подумать, прежде чем брать ее в жены, но он опрометчиво женился, и Медея родила ему двух сыновей. А когда Ясон задумал развестись, чтобы жениться на другой, она в бешенстве убила его детей. То есть своих, разумеется.
– Сказка, – недовольно сказал Берсенев.
«И впрямь, чего это меня понесло? – подумал Юрганов. – У человека реальная трагедия, а я с мифологией суюсь». Но остановиться уже не мог. Какой-то бес подзуживал.
– Я ведь к чему… Конечно, Медея хотела заставить мужа страдать. Но не это главное. В древности ее считали богиней, ей поклонялись, а в наши дни феминистки заявляют, что она отстаивала свое право на свободное волеизъявление. На самом же деле, если отбросить романтику, она психопатка, истеричка и для нее главное – выплеснуть наружу свой гнев, ярость, возмущение предательством – все те чувства, которые она не может выразить никак иначе, кроме как предельным жестом, убийством тех, кого любит…
Он замолчал, почувствовав, что хватил через край.
– Мне по хрену, что она чувствовала, – хрипло сказал Берсенев. – Лучше бы убила, а не превратила в урода…
Они неловко простились. Каждый жалел, что наговорил много такого, о чем лучше было бы помолчать.