Страница 10 из 132
Я не спеша шагнула в похожую на замок тень Д’Олобелль. Если не считать Бёртона, который жил на территории поместья в доме, подаренном дедушкой за долгую службу, в эти дни Д’Олобелль большую часть времени пустовал. Иногда я задаюсь вопросом: существуют ли этот дом и сам Бёртон вообще, когда нас здесь нет? Мне становится не по себе, когда нас нет рядом и его некому нагружать работой, как заметила Джесс.
Мы начали приезжать сюда на лето три года назад. Папа знал, как сильно я расстроилась, когда застукала его в оружейной с личный помощником, делающим ему минет. И чтобы загладить вину, он разрешил мне привозить сюда друзей на все каникулы, ради компании. Мама после этого испарилась. Ну а кто бы остался? Особенно учитывая, что папа поселил этого своего сосуна в одном из крыльев особняка. Мама уехала на лечебный курорт, чтобы отборные пиявки высосали из нее все токсины, и осталась в полном восторге.
Теперь это наша ежегодная традиция — как лето здесь, так и пиявки в маминой заднице. Собственно, так и зародилась ежегодная летняя вечеринка в Д’Олобелль. Раз уж усадьба в нашем полном распоряжении, почему бы и нет? С каждым годом наши тусовки становились всё масштабнее и круче, но этот год обещает стать самым легендарным. Гости выкладываются по полной. Некоторых персонажей, не знакомых с этикетом, в конце праздника приходится выставлять за ворота под конвоем. Стоит им разок прикоснуться к чему-то столь величественному, как Д’Олобелль, и они начинают цепляться за каждую кроху. Я их не виню. Д’Олобелль — единственное место, где я чувствую себя по-настоящему живой. Кирпичи этого дома — физическая часть меня самой, часть алой крови в моих венах. Даже когда я далеко.
Бёртон месяцами готовится к летнему сезону. Это наполняет его жизнь смыслом в пустые, унылые месяцы межсезонья, когда поместье стоит заброшенным и печальным. Люди судачили, будто в этом году вечеринка станет последней, ведь мы все разъезжаемся по разным университетам. Но я-то знаю, что это не так. Д’Олобелль заставляет тебя возвращаться, как бы далеко ты ни уехал.
Внутри дом выглядел точно так же, как и всегда. Я остановилась в холле, закрыла глаза и глубоко вдохнула уникальный, присущий только Д’Олобелль аромат дыма и лаванды. Когда я снова открыла глаза, пылинки кружились в лучах солнца, словно вечеринка уже началась. Я сбросила сандалии, наслаждаясь прикосновением босых ног к тем самым блестящим коричнево-бежевым каменным плитам, по которым когда-то цокали каблуки моей мамы, когда она только-только узнала об «особом друге» папы.
Тогда она грозилась больше никогда не возвращаться. Разумеется, она вернулась. Мы всегда возвращаемся.
Первым делом я направляюсь к круглому столу из красного дерева в самом центре холла, где теперь обитает бабушка, и ласково глажу её по голове. Перед смертью бабушка Аллегра пожелала, чтобы её прах смешали с золотом и отлили из него большую статую её любимой собаки Милдред, которая скончалась на несколько лет раньше хозяйки. Милдред была жутко слюнявым старым бладхаундом, и теперь её статуя сидит здесь, охраняя входную дверь. Бабушка-собака.
— Привет, бабуль, — шепчу я. — Отлично выглядишь.
— Я отполировал её буквально сегодня утром. Вы в порядке, мадемуазель Иви? — Бёртон бесшумно вырастает за моей спиной с чемоданами в руках.
— Да, спасибо, Бёртон. А вы? — спрашиваю я.
— Как и всегда, мадемуазель Иви, — отвечает дворецкий. — Я подготовил дом к вашему приезду и к визиту ваших гостей. Просто дайте знать, если вам что-нибудь понадобится.
Я иду к гигантской лестнице из темного дерева, которая доминирует над всем просторным холлом, разветвляясь и уходя в противоположные стороны, к разным крыльям особняка. Я чувствую на себе ласковый взгляд Бёртона, пока поднимаюсь по ступеням. Большую часть своих детских каникул я провела, таскаясь за ним хвостом по всему дому в попытках найти хоть какое-то занятие. Он сыграл со мной в прятки больше раз, чем мои собственные родители за всю жизнь.
На обшитых деревом стенах вокруг парадной лестницы висят портреты моих предков — и на них нет ни малейшего намека на уродство, учитывая, сколько денег в свое время отваливали портретистам. Ближе к вершине лестницы висят уже мои фотографии: вот я младенец, вот только учусь ходить, и так всё старше и старше, пока снимки не доходят до меня нынешней. Глядя на них, кажется, будто я действительно на своем месте.
Хотя, по правде говоря, этот дом принадлежит Бёртону или Бабушке-собаке куда больше, чем мне. Я провожу пальцами по фотографиям, которые висят вперемешку с семейными портретами. Бабушка вставила в рамки снимки себя и своей старой Котерии, сделанные во время их летнего отдыха здесь: все в костюмах, все улыбаются в объектив. Она часто рассказывала мне истории об их вечеринках, вечерах живых квестов с расследованием убийств и спектаклях, которые они ставили. Я как-то попыталась поставить пьесу в их честь, но остальные мою идею не поддержали. Тим из-за своей пьянки пропустил все реплики, какие только можно, а Хьюго вообще поленился выучить текст.
На вершине лестницы я уже отчетливо слышу, как Джесс и СиСи жарятся как озабоченные кролики в зеленой комнате. Бабушка умерла именно в этой спальне. Она специально прилетела со своего Сен-Бартелеми, где жила на пенсии, чтобы испустить дух именно в стенах Д’Олобелль. Семейные легенды гласят, что её призрак до сих пор бродит там. Справедливости ради, умерла она за чтением «Пятидесяти оттенков серого», так что её вряд ли шокируют кувыркания моих подруг. Но именно поэтому мы с Хагсом ни за что там не остановимся. Я просто не могу трахаться, думая, что бабуля за нами подглядывает.
— Если вы собираетесь снимать порнуху в моем родовом гнезде, я требую роялти! — кричу я в закрытую дверь, но из желтой комнаты дальше по коридору неожиданно отзывается Тим:
— ОТКУДА ТЫ УЗНАЛА?!
Я пролетаю мимо и направляюсь в левое крыло, где находится розовая комната. Мне хотелось убедиться, что у нас с Хьюго будет немного уединения и личного пространства. Да и розовую комнату я всегда любила больше всего. Отсюда открывается безоговорочно лучший вид на передние лужайки и бассейн.