Страница 60 из 70
30
Я нервно мечусь по своей комнате, будто загнанный в клетку зверь. То подхожу к окну и вглядываюсь в тёмные силуэты дворцовых башен, вырисовывающиеся на фоне чернильно‑синего неба, и мне кажется, что в каждом узком окне прячется чей‑то внимательный взгляд, оценивающий каждый мой шаг, то замираю у зеркала, пытаясь унять дрожь в пальцах, и с горечью отмечаю, как бледна моя кожа, как лихорадочно горят глаза — будто сама природа торопит меня, подгоняет, шепчет, что времени почти не осталось. То снова срываюсь с места и делаю несколько быстрых шагов, словно движение способно прогнать липкий страх, который стелется по полу и цепляется за подол платья, будто хочет удержать меня здесь, не дать сделать то, что я должна.
В голове стучит одна и та же мысль… только бы все звуки наконец стихли… Только бы наступила эта спасительная тишина, когда даже стражники начинают говорить шёпотом, а тени становятся длиннее и будто прячут тех, кто не хочет быть замеченным, — и я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху, к скрипу половиц где‑то в дальних коридорах, к далёкому лязгу доспехов, и жду, когда этот бесконечный день наконец выдохнется и уступит место ночи, единственной моей союзнице.
Наконец дворец затихает. Сначала смолкают голоса в коридорах — сначала громкие, уверенные, потом всё тише, будто люди сами чувствуют, как ночь стягивает вокруг дворца невидимую сеть; потом гаснут последние огни в дальних залах, и их угасание похоже на медленное погружение в сон огромного, усталого существа, которое слишком долго бодрствовало, и даже ветер, ещё недавно метавшийся по галереям, словно устав от собственной суеты, ложится где‑то в углах и умолкает, будто тоже решает затаиться.
Я спешно надеваю неброское тёмное платье — простой крой, никакой вышивки, никаких драгоценных камней, только ткань, которая не шуршит и сливается с ночной темнотой, становясь почти невидимой; я выбираю его не по красоте, а по способности прятать, скрывать, делать меня частью теней.
Заплетаю волосы в тугую косу, прячу выбившиеся пряди, затягиваю ленту потуже, будто сама пытаюсь собрать себя по кусочкам, чтобы не рассыпаться от одного неверного слова, одного слишком громкого вздоха, и в этом механическом движении нахожу странное, хрупкое утешение: пока я что‑то делаю, я не думаю о том, что ждёт меня впереди.
Выхожу из комнаты, прижимаясь спиной к стене, будто она может защитить меня от чужих взглядов, от тех невидимых глаз, что, как мне кажется, следят за каждым моим шагом. Коридоры кажутся бесконечными, каждый поворот таит опасность, каждый скрип половицы заставляет сердце подпрыгивать к горлу, а пальцы невольно сжиматься в кулаки, будто я готова защищаться даже от собственной тени.
Но я иду вперёд, в императорский сад, к Адаму, и с каждым шагом меня терзают сомнения, острые, как осколки льда. Будет ли он рад узнать, что у нас будет ребёнок, или посчитает это досадной помехой, которая разрушит все его планы, все тайные замыслы, ради которых он столько рисковал?
А вдруг в его глазах я увижу не радость, а тень раздражения, быстро спрятанную, но оттого не менее горькую, и эта тень станет трещиной, через которую уйдёт всё тепло между нами?
Эти мысли жгут меня изнутри, и я то замедляю шаг, то снова ускоряюсь, будто пытаюсь обогнать собственные страхи, не дать им догнать меня и сбить с ног.
Наконец я подхожу к дальней беседке в саду. Она прячется в густой тени старых лип, увитая диким виноградом, и кажется почти невидимой, если не знать, где искать, — словно сама природа решила укрыть это место от чужих глаз, спрятать его, как прячут самое дорогое.
Замираю на мгновение, прислушиваясь не столько к звукам, сколько к тому, что говорит мне тело. Метка истинности, хоть и скрытая от чужих глаз, на руке пульсирует, отзываясь на его присутствие, будто маленькая живая искра, которая тянется к своему пламени, и от этого ощущения по коже пробегает тёплая волна, смешиваясь с холодом страха.
Я чувствую его рядом — так же ясно, как чувствую собственное дыхание, и это знание одновременно успокаивает и пугает. Теперь я не смогу ничего скрыть, он сразу увидит, как сильно я дрожу, как боюсь того, что должна сказать.
Адам выходит из полумрака, и в его движениях столько силы и одновременно нежности, что у меня на секунду перехватывает дыхание. Он двигается так, будто знает каждый уголок сада, каждую тень и каждый звук, и всё равно остаётся настороже, готовый в любой миг стать между мной и любой опасностью. Он обнимает меня, крепко, но бережно, словно боится, что я рассыплюсь, если сжать чуть сильнее, и тут же отстраняется, вглядываясь в моё лицо так пристально, будто пытается прочитать в нём не только слова, но и все невысказанные мысли, все страхи, которые я стараюсь спрятать.
— Что случилось? — тихо спрашивает он, и в голосе его столько тревоги, что мне хочется просто прижаться к нему и молчать, не произносить тех слов, которые изменят всё, оставить этот момент вечным, таким, каким он есть сейчас: только мы, ночь, сад и тишина. — На тебе лица нет. Ты будто увидела призрак в коридоре. Или что-то похуже.
И я выпаливаю, не давая себе времени на новые сомнения, на попытки подобрать другие, более мягкие слова, которые всё равно не смогут скрыть правду и только сделают её тяжелее:
— Я беременна.
Он замирает. На мгновение весь мир будто останавливается вместе с ним… даже листья перестают шелестеть, даже далёкий крик ночной птицы замирает где‑то над крышей дворца, и тишина становится такой плотной, что её можно потрогать.
Эмоции сменяют друг друга на его лице, как тени от бегущих облаков. Сначала полное неверие, будто он не может поверить, что такое возможно вопреки всему, что мы знали. Потом шок, который делает его черты жёстче, а взгляд — острее, словно он уже просчитывает все опасности, которые теперь станут нашими. Потом тихая радость, тёплая, как первый луч солнца после долгой бури, и следом — напряжение, тяжёлое, словно он уже видит впереди все преграды, которые нам придётся преодолеть, и знает, что придётся сражаться за каждое мгновение нашего счастья.
— Как? — спрашивает он тихо, но в этом вопросе столько боли и растерянности, что мне невольно становится не по себе. Я слышу в нём отголоски всех наших страхов, всех клятв, всех попыток защитить друг друга, и понимаю, что этот вопрос — не упрёк, а крик души человека, который боится потерять то, что только что обрёл. — Ты ведь сама говорила, что наложила на своё чрево заклятие и не сможешь понести дитя. Ты клялась, что никакая магия не заставит тебя стать матерью против воли.