Страница 57 из 70
29
Служанка Лия, которую приставили ко мне по распоряжению самого императора, помогает мне одеваться, привычно склонившись над шнуровкой корсета, её движения отточены до автоматизма — она делает это изо дня в день, и в её молчаливой сосредоточенности есть что-то успокаивающее, почти ритуальное.
Но вдруг она замирает на мгновение, будто сама испугалась той смелости, что сейчас прорвётся сквозь её покорность, и воздух в комнате будто становится гуще, тяжелее, словно сам дворец затаил дыхание, ожидая, что же она посмеет произнести.
— Госпожа, простите меня за мою дерзость, но вам в вашем положении вредно затягивать корсет туго, — тихо произносит она, не поднимая глаз, и пальцы её чуть дрожат, когда она касается плотной ткани, будто боятся не только моего гнева, но и самой правды, которую она решается озвучить. — Ребёночку можно навредить.
От этих слов по спине пробегает ледяной холод, а потом кожу будто окатывает кипятком — я покрываюсь холодным потом, и на секунду мир сужается до этого тихого голоса, до этих непрошеных слов, которые переворачивают всё с ног на голову, обрушивая привычную реальность, как карточный домик.
В груди что-то сжимается так сильно, что становится трудно дышать, и я чувствую, как кровь отливает от лица, оставляя после себя звенящую пустоту.
Ребёнку? Мысль бьётся в висках, как испуганная птица о прутья клетки, и я чувствую, как воздух становится густым, почти невозможным для вдоха.
В голове с особой ясностью мелькают обрывки воспоминаний прошлых дней, словно в калейдоскопе… утренняя слабость, которую я списывала на духоту в покоях, внезапная непереносимость запаха жареной дичи, странная тяжесть в груди, и всё это складывается в единую картину, которую я упорно отказывалась видеть, потому что боялась именно этого.
Я поворачиваюсь к ней резко, так, что шёлк платья шуршит, словно предупреждая: не переступай черту, не смей касаться того, что я прячу даже от самой себя.
Звук этот выходит неожиданно громким в напряжённой тишине комнаты, и Лия вздрагивает, будто от пощёчины, хотя я и пальцем её не тронула.
— С чего ты это взяла? — говорю холодно, старательно выстраивая ледяную стену между нами, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без этой предательской дрожи, которая уже подбирается к горлу и грозит выдать всю бурю, бушующую внутри.
Лия опускает глаза ещё ниже, почти уткнувшись взглядом в пол, и шепчет, будто каждое слово даётся ей с трудом, вырывается против воли, и она сама боится собственных слов:
— Ну как не понять, госпожа… Простите. Ваше бельё и постель были чистыми всё время, что вы гостите в императорском дворце. Ни пятнышка. А уж пара месяцев прошло… я не смею считать, но примета верная. У нас в деревне бабы всегда так примечали, ещё до того, как иные признаки проявятся.
Внутри у меня всё обрывается, и земля будто уходит из-под ног, хотя я стою неподвижно, вцепившись пальцами в край туалетного столика, чтобы не покачнуться.
Я вдруг лихорадочно начинаю соображать, когда в последний раз у меня было женское недомогание… Может все же месяц назад? Или два? Три? Время сливается в один бесконечный, выматывающий водоворот событий, и я не могу выхватить из этого хаоса точную дату, не могу поймать тот самый день, который мог бы всё объяснить или, наоборот, развеять мои страхи.
А ведь я была уверена, что заклятие, которое я сама на себя наложила, надёжно защитит меня от нежелательной беременности, не позволит подарить наследника мужу.
Я так тщательно проводила ритуал, чувствуя, как холод пробирается под кожу, верила, что магия удержит эту границу между долгом и тем, чего я отчаянно не хотела. И потому даже не задумывалась о том, что всё же могу зачать, не допускала этой мысли, прятала её в самый дальний угол сознания, где она не могла причинить боль.
Но теперь горькая усмешка кривит мои губы, и я отворачиваюсь к окну, чтобы Лия не увидела, как дрогнут мои ресницы и как в глазах на мгновение вспыхнут слёзы, которых я не позволю себе пролить.
Да, мой муж был бы счастлив, если бы это оказался его ребёнок. Наследник, доказательство его власти, его права на меня, на моё тело, на мою судьбу. Он бы носил это как трофей, выставлял напоказ, чтобы каждый знал: я покорена, принадлежу ему полностью, без остатка. А мой ребенок стал бы его личным триумфом.
Но нет. Заклятие сработало именно так, как и предполагалось…. Я зачала не по указке ледяного законного мужа, а в любви, в жарких объятиях любимого, когда время будто замирало, и весь мир сужался до нас двоих. В те минуты не существовало ни дворцовых интриг, ни клятв, данных перед алтарём, ни страха, который всегда шёл за мной по пятам. Только тепло, дыхание, шёпот, и чувство, что я наконец-то живу по-настоящему, а не играю чужую роль. От этой мысли сердце сжимается одновременно от нежности и от ужаса. Ведь именно эта любовь теперь может стать моей погибелью.
— Чуть ослабь корсет, — говорю я Лие, и голос звучит непривычно глухо, будто принадлежит кому-то другому, человеку, который уже принял неизбежное и теперь просто готовится к удару судьбы. — Но не смей молоть языком. Никому ни слова. Ни одной живой душе.
Она вздрагивает, будто я ударила её, хотя не повысила голоса, и в этом вздрагивании столько страха, что на мгновение мне становится почти жаль её. Почти. Но жалость сейчас — роскошь, которую я не могу себе позволить, потому что любая слабость может стоить жизни не только мне.
— Да, госпожа, конечно, ни слова… — торопливо шепчет она, пальцы снова мелькают над шнуровкой, распуская тугие узлы, и в её движениях столько страха и спешки, что они становятся неловкими, дёргаными, будто она боится не успеть сделать всё правильно.
И в этих торопливых, дрожащих пальцах я вижу не только её страх, но и свою собственную уязвимость, которую я так старательно прячу за высоко поднятой головой и ледяной вежливостью.
Как только дверь за ней закрывается, я остаюсь одна, и тишина комнаты становится тяжёлой, давящей, будто стены подслушивают мои мысли и готовы донести их тому, кому знать об этом нельзя ни в коем случае. Воздух кажется густым, неподвижным, и каждый вдох даётся с усилием, словно я дышу не воздухом, а свинцом.
Проклятие! — мысленно выкрикиваю я, мечусь по комнате, едва не сбивая изящные фарфоровые статуэтки на каминной полке, и каждая из них, такая хрупкая и красивая, кажется мне отражением моей собственной жизни — такой же изящной снаружи и готовой разбиться от одного неверного движения.