Страница 25 из 70
13
Я медленно отхожу от перил балкона, сжимая пальцами холодный камень. Ветер шевелит локоны, выбившиеся из причёски, но я почти не чувствую его — внутри всё сжимается от тяжёлых, гнетущих мыслей. Адам… Его поцелуй всё ещё горит на губах, тёплый и тревожный, как предупреждение. Он так и не успел сказать главное: почему императору и моему мужу так важно получить наследника именно от меня? Что во мне такого, чего нет в других?
Глубоко вздыхаю, поправляю складки шёлкового платья и возвращаюсь в зал. Музыка, смех, блеск драгоценностей — всё это кажется таким фальшивым, словно декорация к какому‑то жестокому спектаклю. Я улыбаюсь гостям императорского праздника, киваю незнакомым лицам, но сердце стучит неровно, будто ищет выход.
И вдруг — резкая боль в локте. Чья‑то рука впивается в кожу, безжалостно разворачивает.
— Следуй за мной, — ледяной тон моего мужа режет воздух, как клинок.
Я поднимаю глаза — его лицо искажено яростью, губы сжаты в тонкую линию. Гости замирают, кто‑то отворачивается, делая вид, что ничего не заметил. Я пытаюсь улыбнуться, показать, что всё в порядке, но никто не верит. Никто не смеет вмешиваться.
Мы выходим в сад. Ночной воздух пахнет розами и влажной землёй, но я не чувствую аромата — только страх, густой и липкий.
— Где ты была? — он встряхивает меня, и я едва удерживаюсь на ногах. — Отвечай!
Я пытаюсь выкрутиться, подбираю слова:
— На балконе. Там было душно, я хотела подышать свежим воздухом…
— Врёшь! — его голос звучит глухо, опасно. — Тебя там не было! Я проверял. С кем?
Я молчу. Не могу назвать имя Адама — это погубит его. Не могу сказать правду — это погубит меня.
Он смотрит на меня секунду, будто взвешивает все варианты. А потом — резкий удар по лицу. Щека вспыхивает огнём, во рту появляется металлический привкус. Я отшатываюсь, но он держит крепко.
— Ты будешь делать то, что я скажу, — шепчет он почти ласково, и от этой мягкости становится ещё страшнее. — И помнить своё место.
Несколько долгих мгновений мы стоим так — я, дрожащая, с пылающей щекой, и он, холодный и непреклонный. Затем он резко разворачивает меня и ведёт обратно в зал.
— Прошу прощения, Ваше Величество, — его голос звучит ровно, почти виновато. — Моей жене нездоровится. Мы вынуждены покинуть ваш великолепный приём.
Император, величественный в своём расшитом золотом камзоле, смотрит на нас с лёгким удивлением. Он поднимает руку, и музыка стихает.
— Как жаль, — произносит он с напускным сожалением. — Мы так надеялись насладиться вашим обществом подольше. Но, разумеется, здоровье супруги — превыше всего. Скорейшего выздоровления.
Муж кланяется, я делаю реверанс — машинально, будто кукла на ниточках. Щека всё ещё горит, но я держу спину прямо, улыбаюсь, как положено.
Нас провожают взглядами — любопытными, сочувствующими, злорадными. Кто‑то шепчется за веерами, кто‑то демонстративно отворачивается. Мы идём к выходу, и с каждым шагом тяжесть в груди становится всё невыносимее.
Карета ждёт у ворот. Муж помогает мне сесть, но его прикосновение не вызывает ничего, кроме отвращения. Дверца захлопывается, колёса начинают вращаться, увозя нас прочь от императорского дворца.
Я смотрю в окно на удаляющиеся огни, на мерцающие факелы у ворот, на тени, пляшущие на стенах. В голове снова и снова всплывают слова, которые так и не были сказаны. И вопрос, который теперь кажется ещё важнее: что же будет дальше?
Карета качается на неровной дороге, колёса глухо стучат по камням — мы возвращаемся в наше поместье. Муж сидит напротив, выпрямившись, как статуя, взгляд устремлён вперёд, губы плотно сжаты. Я прижимаюсь к стенке кареты, стараясь занять как можно меньше места, и чувствую, как пульсирует щека в том месте, где он ударил меня. Подавленность окутывает меня, словно тяжёлое одеяло, не давая дышать полной грудью.
Мы въезжаем во двор. Слуги бросаются открывать дверцы, помогать нам выйти. Муж резко встаёт, поворачивается ко мне и бросает ледяным тоном:
— Приведи себя в порядок. Затем явись в мою спальню. И будь послушна, Аманда. В этот самый момент я даже готов тебя убить.
— Но у меня сейчас женское недомогание… — пытаюсь возразить, но осекаюсь на полуслове.
— Меня это не волнует! Мы найдем способ, как обойти эту небольшую неприятность. Так ведь, дорогая?
Его слова бьют сильнее пощёчины. Я киваю, не в силах вымолвить ни слова, и иду в свои покои.
В спальне всё так же, как я оставила: свечи в канделябрах, раскрытая книга на столике, лёгкий аромат лаванды от сухих цветов в вазе. Я открываю свой шкаф и нахожу в самом дальнем его углу свою сумку с колдовскими снадобьями — травами, мазями, настойками, которые я собирала годами. Среди флаконов и мешочков мой взгляд натыкается на небольшой пузырёк с сонным зельем.
Тонкое стекло, тёмно‑синяя жидкость внутри, едва заметная серебряная метка на горлышке. Я беру его, сжимаю в ладони — холодный, успокаивающий.
Стук в дверь. Входят служанки — Лира и Марна. Их лица выражают молчаливое сочувствие, но они знают своё место.
— Госпожа, позвольте помочь вам, — тихо говорит Лира, беря расчёску.
Они снимают с меня платье, омывают лицо прохладной водой, расчёсывают волосы, заплетают их в сложную косу, украшая лентами. Наносят лёгкий румянец на щёки, чтобы скрыть бледность, смазывают губы мёдом для блеска. Каждое их движение — отточенное, привычное, но я чувствую их взгляды, их невысказанные вопросы.
— Всё будет хорошо, госпожа, — шепчет Марна, застёгивая на мне ночную сорочку из тонкого льна.
Я благодарю их кивком, делаю глубокий вдох и иду к двери, соединяющей наши спальни. Пузырёк сонного зелья спрятан в кулаке — я сжимаю его так крепко, что острые грани стекла впиваются в кожу. Я просто не вынесу этой ночи с ним после поцелуя с Адамом. После того, как он ударил меня.
Дверь в спальню мужа приоткрыта. Он сидит в кресле у камина, смотрит на огонь. Когда я вхожу, он поворачивается. Его лицо всё ещё искажено злобой, но в глазах мелькает что‑то ещё — желание, смешанное с яростью.
— Ты долго, — бросает он.
— Прошу прощения, — мой голос звучит тихо, почти неслышно. — Я хотела выглядеть достойной вас.
Он хмыкает, но не спорит. На столике рядом — графин с вином и два бокала. Я подхожу, беру графин дрожащими руками.
— Может, выпьете со мной вина перед… — я делаю паузу, опускаю глаза, — перед тем, что должно произойти?