Страница 15 из 70
8
Спускаюсь в столовую к мужу с гордо поднятой головой, стараясь держаться как можно увереннее. Шаги звучат отчётливо на полированном паркете, и я мысленно повторяю, что ему не удастся меня запугать. Если он полагал, что сегодняшняя ночная грубость заставит меня дрожать от страха и остерегаться каждого его слова, то жестоко просчитался. Я не из тех, кто склоняет голову перед угрозами.
— Я вижу, Вы, моя дорогая супруга, уже успели прийти в себя и даже находите в себе силы задирать нос. Что ж, похвально, — муж бросает на меня короткий, пронизывающий взгляд, едва оторвавшись от трапезы, а затем вновь опускает глаза к тарелке. — Я надеюсь, что Вас устраивает тот факт, что за Ваши проступки будут отвечать другие, не так ли?
Его слова ударяют словно хлыст. О чём это он? Уже знает о простыне и о том, что именно я швырнула её в огонь? В груди нарастает тревожное волнение, но я изо всех сил стараюсь сохранить внешнее спокойствие. Тогда почему не обвиняет меня напрямую в срыве своих планов? Почему говорит загадками?
— О чём это Вы? — спрашиваю как можно непринуждённее, выдавливая на лице вежливую светскую улыбку — ту самую, которой обучили ещё в детстве на уроках этикета. — Если Вы имеете в виду ту небольшую оплошность с простынёй, которую я собственноручно сорвала с постели и закинула в камин, то виновна в этом исключительно я сама.
Плавно занимаю свободное место за столом напротив мужа. Движения стараюсь делать размеренными, но пальцы слегка дрожат, выдавая нервное напряжение. Я накладываю в тарелку завтрак, мысленно ругая себя за эту слабость. Моя нервная реакция делает меня уязвимой, заставляет выглядеть перед этим хладнокровным драконом просто глупо.
«Потомственные ведьмы не должны никого бояться! — мысленно повторяю я, сжимая вилку чуть крепче, чем нужно. — А ледяных ящеров, подобных этому, и подавно!»
Взгляд невольно скользит по его профилю: резкие черты, холодный блеск в глазах, едва заметная усмешка, кривящая губы. Он словно наслаждается этой игрой, наблюдая, как я пытаюсь сохранить лицо в этой незримой схватке. Но я не сдамся. Не сейчас. Никогда.
— Вы так уверены в себе? Думаете, что сможете водить меня за нос, изворачиваться, понимая, что наказать непосредственно свою супругу — ту, что должна родить мне наследника, — я не посмею? Вот только, моя дорогая, Вы должны усвоить один урок: за ваши проступки всегда кто‑то будет страдать. Неизбежно. А что касается простыни, то это серьёзный проступок. Она должна была быть отправлена самому императору, а теперь… что я могу положить в подарочную коробку взамен, не подскажете?
Его голос звучит ровно, почти буднично, но в каждом слове сквозит ледяная угроза. Я смотрю на мужа, и в груди разрастается парализующий ужас. «Всегда кто‑то будет страдать…» Эти слова эхом отдаются в сознании. Как же мне теперь себя вести, чтобы не причинить окружающим ещё больше зла? Каждая моя попытка отстоять себя оборачивается бедой для других.
— А в чём, по Вашему мнению, виновата служанка? Это я бросила простыню в камин! Я! — Голос дрожит от ярости, щёки пылают. Почему он такой упрямый и жестокий? И почему, чёрт возьми, мы уже почти четверть часа обсуждаем какую‑то тряпку? Отправлять простыню императору… Дикость какая! Зачем императору доказательства моей девственности? Это не имеет смысла!
Мысль бьёт словно молния: весь этот странный, противоестественный брак вращается вокруг меня и моей способности выносить ребёнка. И даже император в этом почему‑то так сильно заинтересован. Но мой муж — всего лишь его советник, даже не дальний родственник… Именно поэтому вся ситуация выглядит ещё более подозрительной. Как докопаться до сути? К кому идти за ответами?
— Служанка должна была успеть вовремя! — Муж произносит это с убийственным спокойствием, достаёт карманные часы и внимательно смотрит на циферблат. Проклятый педант! — Вот её промах, за который она через десять минут получит пятнадцать ударов плетью. В следующий раз будет более расторопной.
Он убирает часы в карман камзола и вновь принимается за завтрак, аккуратно отрезая от бифштекса крошечные кусочки. Словно не мы только что говорили о наказании ни в чём не повинной девушки. В этом его хладнокровии — самая страшная жестокость.
— Она не виновата. Если Вы, мой муж, так желаете кого‑то наказать, то я готова получить удары плетью вместо неё, — слова даются с невероятным трудом, но молчать я не имею права. Гордость и сострадание борются во мне, и последнее берёт верх.
— Ну конечно, Вы готовы, моя дорогая, — его елейный, ласковый голос проникает морозным холодом под кожу. — Вы ведь понимаете, что сейчас можете говорить всё, что угодно, и пользуетесь этим. Только запомните… — Он откладывает вилку и нож, на миг забывая о растерзанном на тарелке бифштексе. — Всё когда‑то заканчивается. Вы понесете дитя и родите его, а затем… кто знает? Возможно, к тому моменту Вы накопите столько грехов, что я буду вынужден спросить с Вас за них всех. А сейчас будьте добры прекратить этот пустой разговор. И ешьте… Будущему ребёнку нужно здоровое и крепкое пристанище.
Опускаю глаза в тарелку с едой, к которой почти не притронулась. Мне не удастся убедить этого холодного, безжалостного дракона пощадить хрупкую служанку. Дальнейшие попытки переубедить могут лишь усугубить её участь. Я вижу это в его глазах: чудовище внутри него уже предвкушает новый повод для расправы.
— Вы закончили, дорогая? Пора выйти во двор. Остаётся всего лишь пара минут, — муж встаёт из‑за стола, приближается ко мне, помогает отодвинуть стул и подаёт руку. Его прикосновения вызывают омерзение, но я вынуждена терпеть. Проклятые нормы этикета, которые драконы чтят с фанатичной преданностью, а мой муж — и того хуже.
Я должна выдержать всё, что он мне уготовил в этот раз. Может, он ждёт моих слёз и последних судорожных попыток отменить наказание, но я смолчу. У меня нет сил с ним бороться — остаётся только гордость. Гордость и честь — вот мои последние константы в этом браке, за которые я готова идти до конца.
Выхожу во внутренний дворик, залитый светом утреннего жаркого солнца. Молча смотрю на тщедушную фигурку, замершую у позорного столба в центре каменистой площадки. Её платье разорвано на спине, плечи содрогаются в беззвучных рыданиях. Бедняжка уже не может даже держаться на ногах — лишь тихо скулит в ожидании расправы.
«Это я виновата, я! Я должна быть на её месте…»
А потом другой голос, холодный и беспощадный, шепчет в ответ: «А почему ты решила, что никогда не окажешься на её месте?»