Страница 37 из 188
Поляк сочувствовал восстанию, хотел ехать в Париж и участвовать в нём — но узнал, что близится разгром, и решил не рисковать; всегда было особенно мучительно узнавать в других собственные грехи — он тоже ценил и любил свой талант и не стал бы швырять его в топку; из всего Горация он любил оду к Помпею Вару, вслух говаривал, что не верит в трусость Горация, но узнавал её в святая святых собственного сердца. Дар — не такая вещь, которой можно распоряжаться легкомысленно, и поляк правильно сделал. Невыносимо, однако, было то, что поляку едва минуло двадцать два, что он был красавец и модник и в зените славы; сразу же вспомнилось ему всё, что он в разное время претерпел от поляков и, главным образом, полячек. Вспомнилась ему Собаньска, морочившая его и Мицкевича и на этом основании желавшая их подружить — «двух первых поэтов своих народов», говорила она. Вспомнилась ему Воронцова, морочившая его и Раевского — да так, что он возненавидел Раевского, не более виноватого, чем Воронцов (вот уж кто подлинно был омерзителен). Вспомнился ему Мицкевич, всегда перед ним правый — ибо Пушкин принадлежал к народу-угнетателю и был перед ним a priori виноват, хотя импровизации его, будем честны, ничем, кроме скорости сочинения, не блистали. Этакие банальности и он смог бы рифмовать. Всё это была ревность, ревность отчаянная — всё, что должно было принадлежать ему, было чужое, всё от него ускользало: самая свобода передвижения, самая свобода высказывания — всё, что было ему потребно для вольного следования собственному дару, было похищено, досталось чужим; и редко когда он испытывал такое тоскливое бешенство, как в тридцать первом. Да тут же ещё и дача Китаевой в Царском Селе, которую они сняли ради дешевизны; да тут же ещё и вся атмосфера Царского Села, и невыносимые о нём воспоминания, и сравнения себя шестнадцатилетнего с собою ровно вдвое старшим, тридцатидвухлетним! Вспомнилось ему, что тогда, в шестнадцать, с ним была единственная возлюбленная, понимавшая всё и равная во всём; вспомнилась ему будущность, открывавшаяся тогда, не безоблачная, нет, но свободная от вечных страхов и унижений. И вечно разлетался ко всем с любовью и надеждой, и вечно натыкался на одну холодную насмешку — всегда от ничтожеств, которые ногтя его не стоили! Вечно доискиваться права на существование от людей, не имеющих права на существование, — каково! Ему вспоминались обе ссылки, все прелести надзора, доносы отца, в котором он столько раз с ужасом узнавал и себя, — и, как всегда в таких случаях, вся любовь, им пережитая, представилась ему несчастной, унизительной, стыдной. Чего же вы хотите от человека, который в невыносимую жару, страдая вдобавок от полнокровия, заперт в Царском лицом к лицу со своим прошлым, обещавшим столько — и так обманувшим! Вдобавок же никого из прежних не осталось в Лицее, и страшная тоска прожитой жизни, исчерпанной в тридцать два года, набросилась на него. Он не знал, как справиться с этим. И решил, как всегда, дать себе волю — написал в неделю сначала «Клеветников», а затем «Бородинскую годовщину».