Новеллы

Она резко вскочила, бросила взгляд на молчаливую женщину в гробу и взяла себя в руки. «Я достаточно натерпелась из-за него, но не он меня делал злой», – сказала она. «Что бы ни делал твой отец, это правильно по отношению к тебе. Я всегда слышала от своей матери и от пастора: что бы ни делал Господь, это правильно. Так что, независимо от того, ударил ли меня отец или молния, в конце концов, я могла думать только одно: покорись! Это кара Господня – иметь отца-негодяя, который всё проматывает, лишает крыши над головой и даже платья…»

«Того самого, тогда», – с наивной радостью перебил ее Георг, – «платья в красный горошек?»

«С этим красным горошком… это было нечто! И твои постоянные подтрунивания: „У тебя такое красивое платье, где оно? Ты что, приберегаешь его на воскресенье?“ Я бы сама не додумалась, ты всё время мне напоминал… И вот ты снова напоминаешь…» Она замолчала, опустив голову на грудь. Воспоминание об одном из самых ужасных событий её несчастного детства снова всплыло в памяти. Картины менялись одна за другой, яркие, словно до них можно было дотронуться.

Однажды зимним вечером она стояла с другими бедными детьми в большом, роскошном зале. Горело бесчисленное количество свечей; было светло и тепло, как в раю. А на столе были разложены вещи, от которых наворачивались на глаза слезы и текли слюнки. Взгляд Анны блуждал в восхищении вокруг и вдруг, словно заворожённый, остановился на платье, которое она могла бы описать и сегодня. Оно было серым, в красных точках, размером не больше манной крупинки. Лиф был с узкой вишнево-красной каймой, а подол был вишнево-красный с настоящими карманами, в одном из карманов был маленький платочек в красный горошек размером с чечевицу. «Боже мой, чего бы ещё можно было желать на свете, если бы у меня было это платье, этот передник, этот платочек?» – спрашивала себя девочка, и от всех этих размышлений, удивления и восхищения она погрузилась в состояние блаженной мечтательности. Ожидание чуда было в этом единственном взгляде, и оно случилось. Нежная рука взяла Анну за подбородок, нежно откинула ей голову назад, и глаза девочки встретились с парой больших, тёмных глаз, полных невыразимой доброты и бесконечной печали. Это были глаза одинокой жительницы замка, всеми почитаемой и всеми жалеемой «графини», бедной богатой женщины, которая переживала такую тяжелую душевную боль, что стала медленно угасать и потом смертельно заболела.

«Малышка», – сказала она, и её нежный, чуть приглушённый голосок прозвучал, как тихая музыка, – «тебе понравилось это платье. Посмотри, как оно хорошо выглядит; я сшила его для тебя. Бери – оно твоё, возьми ещё сапожки и шаль. – Ну, Аннерль, возьми!» Но Аннерль не двигалась; она боялась, что одно слово или жест разрушит сладкий сон, она так боялась проснуться. Тогда графиня взяла со стола большую мягкую шаль и укутала ею девочку с головы до ног. Она вытащила из-под шали её маленькие ручки и вложила в них пару тёплых сапожек с красной подкладкой и платье, которое Аннерль только что разглядывала, как волшебную картинку. Девочка позволила чуду случиться и молчала. Теперь с её губ сорвались слова, полные радости: «Мама!» Что скажет она, мать, которая вечно штопает и чинит старое «платье» своей дочери, и которая ещё вчера горько плакала из-за того, что ветхая ткань расползалась под её иглой, – что скажет она? Девочка была бледна от внутреннего волнения; внезапно кровь бросилась ей в лицо. Она повернулась и убежала. Напрасно люди кричали ей вслед: «Подожди, ты… Мы дадим тебе ещё много чего!» Она бежала и бежала. Позади неё раздавался смех и крики других детей. Сияние освещённого замка, сопровождавшее её некоторое время, померкло; она прижимала своё сокровище то к груди, то ко рту и бежала дальше, в ночь, вдоль садовой стены в деревню, словно на крыльях, думая о матери.

Кратчайший путь лежал мимо трактира, и она пошла по нему. До неё донесся дикий шум; в трактире снова разгорелась драка. Какого-то негодяя или бродягу с пустыми карманами вышвырнули вон. Теперь он стоял под фонарём перед дверью, и девочка с ужасом поняла: это её отец! Она содрогалась при мысли об опасности, которая подстерегала её на каждом шагу, и всё же продолжала бежать; ей и в голову не приходило, что было бы безопасней обойти деревенскую улицу, свернуть за угол и побежать домой по тропке через поле. Ей хотелось лишь проскочить мимо ругающегося, уже сильно пьяного мужчины. Она остановилась, медленно и тихо крадучись, прижимаясь к домам напротив трактира, надеясь благополучно скрыться под покровом темноты. Ей бы это почти удалось, если бы её друг – шпиц трактирщика – не почувствовал приближение своего товарища по играм и не бросился к ней с громким радостным лаем. Она отступила, шепча ему: «Тихо, Шпиц! Тихо, милый, глупый зверёк!» Шпиц всё больше и больше бесился, чем яростнее она от него отбивалась, и вот отец, как всегда агрессивный, если не до конца допился, позвал: «Кто там идёт, кому там неймется гулять?»

Она молча бежала; а собака лаяла и прыгала. Отец поплелся за ней и вскоре догнал на своих длинных ногах. Платок сполз с её головы; он ухватился за него и за толстую косу.

«Это я, отец; ради Бога, отпусти меня!» – кричала она, вырываясь, пока он жадно ощупывал её тюк. «Что у тебя там? Ты что-то украла?»

«Мне это отдали! Это моё, моё!»

«Отдай! Я не позволю ничего украсть! Я честный человек. Отдай мне краденое!»

Он хотел взять всё сразу, но не смог. Она царапалась и кусалась, отчаянно храбро защищая каждую частичку своего драгоценного имущества. Отцу пришлось вырвать его у неё из рук и зубов, и он это сделал. Когда она, уцепившись за последнее, что он у неё вырвал – большую шаль – она упала, а он безжалостно тащил её за собой, пока силы у нее не иссякли, и она не выпустила шаль. Вся в крови и синяках, она поднялась на колени, вытянула шею и смотрела ему вслед. Отец снова встал под фонарный столб перед трактиром, постучал и крикнул с уверенностью капиталиста: «Эй, еврей, открывай! Я принёс кое-что! Я заплачу!»

Они открыли дверь, впустили его, вора и грабителя! Аннерль бросилась за ним, крича, осыпая отца его же проклятьями, стуча маленькими кулачками в дверь в бессмысленной ярости, пока она наконец не открылась, и меткий пинок, один из тех самых знакомых, не заставил ребёнка замолчать, но не смириться.