Новеллы

У гроба матери

Это происходило на краю небольшой деревни в районе Мархфельд, в последнем, самом бедном доме. Его низкие глинобитные стены, казалось, были готовы в любой момент рухнуть от стыда за наготу и все прочие немощи: покатая соломенная крыша едва защищала от жары и холода, бурь и снега. Входная дверь без замка была прикреплена верёвками к ржавым петлям, и давно перестала служить надёжной преградой между улицей и единственным жилым помещением этой убогой хижины. Сквозь один из оконных проёмов слабый мерцающий свет прорезал мрак октябрьской ночи. Он исходил от сальной свечи, горевшей у изножья гроба, который всё ещё стоял открытым на постаменте посреди комнаты, а внутри покоилось тело маленькой старушки. Тщательно одетая, с выражением блаженного покоя на старческом лице, она выглядела почти грациозно на своём последнем ложе. Белый платок был обмотан вокруг ее головы и заткнут под подбородок; седые волосы были гладко разделены пробором, руки скрещены на груди и обвиты четками.

Дочь покойной, по деревенским меркам уже старая дева, сидела на страже у гроба. Тридцать лет лишений и труда легли на неё тяжким грузом, но она, казалось, не чувствовала своего бремени. На её смуглом, но всё ещё красивом много страдавшем лице отражалась непобедимая радость; фигура оставалась стройной и гибкой.

Обхватив колени руками, она сидела на скамейке рядом с покойницей, изредка склоняя голову на край гроба, закрывая горячие, сухие глаза и бормоча молитву. Откуда-то снаружи раздалось двенадцать слабых свистков: ночной страж возвестил полночь. В соседском хлеву жалобно заблеял козлёнок, и тут сразу же раздался утробный рев, начинавшийся глубоким и сильным звуком похожим на скрежет. Это было мычанье коровы соседа, который жил через дорогу. Это была бурая корова Хубера Георга, которую он купил за большие деньги, но все же не слишком дорого. Она лежала, погрузившись по самые уши в свежую солому, наслаждаясь жизнью. «У коровы Хубера Георга хорошая перина», – подумала молодая женщина, глядя на жалкое ложе гроба, в котором лежала её мать.

«Бедная моя матушка», – тихо прошептала она, гладя восково-жёлтую щёку покойницы и, погружаясь в воспоминания обо всех страданиях, которые вскоре будут погребены вместе со старой женщиной в могиле. Погребены навсегда. Аминь.

Последнее, самое тяжёлое расставание, и затем: Прощай, родина! И здравствуй, дорогая чужбина, где нет Георга Хубера, где ты его никогда не встретишь, где его сверкающий дом не будет маячить перед глазами, и не нужно будет слышать громкое мычание его избалованной коровы. Всё снова стихло, ни единого движения воздуха; старая женщина лежала в гробу, окружённая могильной тишиной. Внезапно послышался звук осторожно открываемой и закрываемой двери, и с улицы послышались тяжёлые, неуверенные шаги. Вот они остановились перед входом, и в следующее мгновение порог переступил Георг Хубер.

Он был высок и широкоплеч, с небольшой головой и красивым лицом с низким лбом и тонким прямым носом. Его голубые, слегка навыкате глаза смотрели неуверенно и обеспокоенно; тем не менее, в городской одежде он держался как господин, а его новые сапоги элегантно поскрипывали. Приподняв меховую шапку, он поздоровался с покойницей, но, избегая смотреть на неё, произнёс едва слышно: «Добрый вечер, Анна». Казалось, ему тяжело было говорить, язык с трудом слушался его, верхняя губа дрогнула под усами, а правая рука сдвинула шапку на самый затылок.

«Добрый вечер, Анна», – повторил он.

Она нахмурилась, бросила на него взгляд с враждебным изумлением и промолчала. Не слишком красноречивому гостю пришлось начать снова: «Ты удивлена моему приходу. Я пришел, потому что слышал, что она», – он указал на покойницу, – «простила меня перед смертью».

«Кто тебе это сказал?» – спросила Анна; от нахлынувшего негодования кровь бросилась ей в лицо.

«Пастор сказал мне, и пожалуйста», – ответил Георг, не обращая внимания на её защитный жест, сел на кровать, которая вздрогнула и застонала под его тяжестью. «Я пришел», – снова начал он, видя, как она, мрачнея, молчит, – «потому что ты одна сторожишь покойницу; старухи не пришли, раз нет денег на водку».

«Если бы я их пригласила, пришли бы, даже более чем надо. Но вчера вечером я хотела остаться наедине с матерью. Через несколько часов они всё равно придут и увезут её».

Он не понял намека и остался сидеть. Через минуту женщина напомнила ему: «Прочти „Отче Наш“ и уходи».

Он сложил пальцы, помолился вполголоса и закончил словами: «Упокой, Господи, душу Матери Терезы».

Ночной сторож, совершая обход прошел мимо дома, извлекая из свистка протяжный звук: пробил час ночи. Георг всё ещё не собирался уходить. Он стоял, согнувшись, опершись локтями на вытянутые колени, уткнувшись лицом в сложенные руки, и не двигался с места.

«Ты спишь», – наконец позвала его женщина. «Иди домой и спи». «Я не сплю», – сказал он, не меняя позы. «Я думаю о твоей матери. Я думаю о том, как она мне угрожала: когда я предстану перед Господом, она пожалуется ему. Но она не пожалуется».

«Она должна была сдержать слово, она не должна была тебя прощать; она была слишком добра, чересчур добра, невероятно добра!» Анна сказала это унылым голосом.

Георг слегка приподнял голову и взглянул на неё, полу-дерзко, полу-робко: «Ты просто считаешь, что ей не следовало меня прощать, так же, как и тебе самой. Но ты простишь, когда услышишь, что я скажу».

Она скривила губы в презрительной улыбке; Георг тщетно ждал другого ответа и, чтобы не прекратить разговор окончательно, вынужден был начать снова: «Пастор так же думает; но даже, если он не это имел в виду, то это имел в виду я.»

«Я тоже имею в виду что-то», – перебила она. «Значит, ты не на своём месте; даже если бы она простила тебя десять раз, не за чем тебе здесь сидеть. Уходи».

«А я хочу остаться», возразил он сердито, – «что значит „Уходи!“ И так было всегда! Не сваливай вину на меня одного! Ты сама достаточно злая!»

«Ты не имеешь права меня упрекать, именно ты! Разве я всегда была такой? Нет. Это ты меня такой сделал.»

«Конечно!» – усмехнулся он. «Всю вину всегда сваливают на меня. Именно из-за меня ты стала злой, другие тут ни при чем, и уж тем более твой папенька».