Новеллы

!0

Ещё восемь дней мы тоже покинули замок. Наше путешествие продолжалось вместе, пока мы не добрались до небольшого городка, на почтовой станции которого мы остановились пообедать по пути к теперь уже покинутому нами прежнему замку. Там наш путь разделился. Граф намеревался отправиться с Анкой в поместье своей тёщи, а доктор – со мной на небольшой курорт недалеко от Вены, где мой опекун с семьёй обрел убежище от войны. Ещё восемь дней! Долгих и коротких. Долгих – потому что я провела их в предвкушении страшного момента, коротких – потому что мне казалось, что это последний день моей жизни, и после него может прийти только смерть. Анка старалась сделать моё прощание лёгким. Она не скрывала радости от того, что какое-то время остается без гувернантки. Она ей была не нужна. Франсин пока оставалась с ней одна; бабушка не любила новых лиц.

На следующий вечер после отъезда графини, когда Анка попрощалась с отцом, я пошла с ней. «Вы же вернётесь, правда?» – воскликнул граф. Он был недоволен, когда я отрицательно ответила и едва ответил на моё приветствие. На следующее утро он появился на нашем уроке и с тихим восхищением слушал свою Анку, которая перечисляла на пальцах все княжества Германии и показывала их на карте. Она сделала мудрое лицо и спросила его: «Ты тоже это знаешь?» Он утверждал, что не знает ничего, кроме того, чему она его только что научила; девочка радовалась и купалась в блаженстве своего удовлетворённого тщеславия. Она смеялась над ним, а затем снова ласкалась к нему, чтобы утешить. Нравилась она кому-то или нет, одобряли ли вы причину её радости или нет, одно оставалось неизменным: она искрилась энергией и жизнерадостностью, она была мила, она была почти хороша в эти минуты. И граф целовал её тонкие ручки – и они понимали друг друга, и любили друг друга, и были вместе, как тень, принадлежит свету. Он – бескорыстный, а она – эгоистичная, он – обожающая неполноценность, а она – воплощение тирании. Горе тому третьему, кто попытался бы нарушить их прочно установленные узы! Горе тем добровольным и справедливым, кто пытался бы уравновесить их вопиющие противоречия, кто бы воззвал к непреклонной скупости: «И ты подари!» И к бьющему через край богатству: «Знай меру!» Я сидела рядом с ними и чувствовала себя такой далёкой от них, словно они плыли сквозь пространство будучи на другой планете. Я смотрела в прекрасное, открытое лицо отца и думала: «Ты никогда не полюбишь женщину так, как это дитя». Я видела дитя и думала: отнять у тебя отца – значит убить единственное живое чувство в твоей душе.

Время шло. Приближался вечер последнего дня. Когда я собиралась уходить с Анкой, граф попросил меня остаться. «Мне нужно поговорить с Вами», – сказал он, делая доктору прощальный знак, но тот проигнорировал его. «Поговорить наедине!» – строго и властно добавил граф, и старику ничего не оставалось, как медленно, пусть и с явной неохотой, удалиться. Наблюдение, которому он подвергся, расстроило графа; по крайней мере, тон, которым он со мной разговаривал, был отнюдь не дружелюбным: «Вы должны быть очень благодарны моей тёще, фройляйн; она очень о вас заботится. Она уже нашла вам отличное место гувернантки в доме герцогини фон П., австрийки по происхождению, но замужем за французом. Она живёт в Париже… Как Вам такое место, фройляйн? Вы хотите уехать?» Я ответила, что готова, и он нетерпеливо крикнул: «Покончим с этим. Сколько же будет длиться этот фарс?»

«Фарс?» – повторила я, и граф раздраженно продолжил: «Да, фарс! Вы можете обманывать мою тещу касательно причин, по которым Вы хотите расстаться с Анкой, но не меня. Я знаю Вас лучше, знаю так хорошо, что Вам следовало бы быть со мной честной. Поэтому я умоляю Вас быть откровенной: почему Вы хотите уйти?»

«Потому что я сознаю, что не справлюсь как следует со своей задачей».

«Это смешно!» – воскликнул он, встал, подошел к окну и, постояв немного, глядя в ночь, вернулся, сел напротив меня и начал спокойно и серьезно:

«Я понимаю, что Вы не хотите проводить время рядом с моей свекровью. Графиня Вам неприятна, это возможно. К тому же, Вы подвергаетесь опасности встретить там Стефана. Вы благоразумны, избегая дома, от которого его невозможно отвадить. Я понимаю это, я даже рад этому, более того – признаюсь! – я бы сам испросил для Вас отпуск, если бы Вы меня не опередили».

Я собрала всё своё самообладание и силы, чтобы сказать графу, что я просила не отпуска, а увольнения.

«Вы его не получите!.. Я был искренне рад, узнав, что Вы не хотите сопровождать мою свекровь, но Вы умеете омрачить мою радость. Вы благородны и с обладаете твердым характером, я Вас уважаю, но не следует ничего преувеличивать, даже добродетель. Какое самопожертвование и желание мучить себя и других, лишь бы я не помешал Вашему бегству, Вы умаляете свою ценность в моих глазах?» – «Я не хотела этого», – ответила я. «Значит, Вы напрасно придумали предлог, который имел бы такие последствия и, кстати, глубоко ранил бы меня». Я ничего не ответила. Я мужественно сдерживала слёзы; ибо победа осталась за мной! «Никакого сочувствия к Анке?» – снова заговорил граф. «Никакого расположения к Анке? Вы так много сделали для ребёнка и всё же утверждаете, что не любите ее?»

«Но спросите меня, граф, любит ли меня ребёнок», – сказала я, с невыразимым усилием набирая в грудь столько воздуха, сколько требовалось, чтобы мой голос был слышен. Я выбрала самое мягкое выражение, какое только смогла найти: «Мы равнодушны друг к другу. Вы хотите от меня правды – вот она…»

«Элен!» – воскликнул граф. Впервые он назвал меня Элен… и так назвал, с таким выражением, с такой страстью, с такой любовью – моё собственное имя звучало даже для меня странно.

«Элен, я молил тебя о правде, а теперь готов был бы попросить о милосердной лжи. Однако – нет! Лучше пусть безнадёжность, чем обман. Кто ошибся – пусть страдает!.. Я ошибся, когда поверил, что нашёл в тебе ту единственную, способную заменить мать моему бедному осиротевшему ребёнку!» С этими словами он повернулся и, коротко попрощавшись, вышел из комнаты. Рано утром мы отправились в путь: двое мужчин в первом экипаже, Франсин, Анка, а я – во втором. Анку снова охватила страсть к путешествиям. Говорят, до самой смерти она сохранила любовь к путешествиям, присущую многим людям, чьи души полны пустоты. Подсознательно они стремятся компенсировать недостаток внутреннего движения внешним.