Новеллы

На остановке граф подошёл к нам, даже пошёл рядом с каретой, когда дорога медленно поднималась в гору, поговорил с Анкой и выразил сочувствие Франсин, страдавшей от сильной мигрени. Со мной он ни разу не заговорил. В последний день перед прощанием на всю жизнь он намеренно унижал меня тем упрямством, с которым игнорировал меня. А Анка всё больше бесилась. – «Ты очень весёлая», – сказал он ей. – «Да, очень весёлая и счастливая». – «Почему?» Она многозначительно взглянула на меня, высунулась из вагона, прижалась губами к уху отца и что-то прошептала ему; затем откинулась назад, чтобы оценить впечатление, которое произвели её слова. Впечатление было глубоким и неловким. Граф сильно покраснел, его губы дрогнули. «Анка!» – угрожающе сказал он и ушёл. Мы увидели его только с наступлением ночи в столовой почтовой станции. Нас ждал ужин. Франсин не пришла; она сразу же попросила комнату, как только вышла из кареты, быстро попрощавшись со мной. За ужином почти не разговаривали и ещё меньше ели. Если бы Анка не ела, еду убрали бы нетронутой.

Вдруг граф встал: «Иди спать, Анка! Фройляйн, я прощаюсь с Вами. Вы уезжаете раньше нас, вам предстоит долгий путь, и завтра я Вас не увижу», – резко и твёрдо сказал он; его слова прозвучали как объявление войны. «Благодарю Вас от имени Анки за заботу, которую Вы ей оказали. Ваша заслуга тем более велика, что всё, что Вы сделали, было для людей, которые не смогли завоевать Вашей дружбы». Он поклонился, и мне захотелось заговорить, хотелось сохранить стойкость до конца. Но прощание разрывало моё сердце. Я была измучена муками этого дня; я больше не могла сдерживать слёзы, которые душили меня… «Вы плачете?» – воскликнул граф, полный отчаяния, и тут же, со странной радостью, добавил: «Ну, слава богу, Вы всё-таки можете плакать!» Доктор подошёл ко мне и попытался взять меня за руку. «Она остаётся!» – скомандовал граф. «А пока отведите Анку в её комнату. Идите!» Старик и ребёнок после некоторых колебаний повиновались, и мы остались одни. Граф постоял передо мной некоторое время, мрачный и молчаливый, затем начал взволнованным голосом: «Умоляю вас, фройляйн, покажитесь такой, какая Вы есть на самом деле! Позвольте мне заглянуть в Вашу душу. Будьте честны со мной. Вы ещё не зашли так далеко. Выставлять себя хуже, чем Вы есть, казаться суровой и бесчувственной – какова бы ни была благородная причина – разве это честно?»

Меня охватило глубокое смятение и страх. Чего же он хотел?.. Быть с ним честной означало открыть свою мучительно хранимую тайну и поступиться гордостью, которая одна помогла мне выдержать самое тяжкое испытание, какое только может выпасть на долю молодого сердца: молчаливую борьбу с моей первой любовью. Он словно догадался, что творится во мне; вдруг лицо его озарилось, он быстро шагнул ко мне – я невольно отступила назад. «Чего ты боишься?» – спросил он. «Ты под моей защитой – доверься мне, Элен… Если я достоин тебя, то наберись мужества… что я говорю – решимости высказаться». Он сложил руки… «Дай себе волю, скажи: любишь ли ты меня? Будешь ли ты моей женой – одним словом: любишь ли ты меня?» Тревожная надежда, молящее ожидание звучали в его голосе – и без колебаний, не думая о том, что делаю, я в одно мгновение отдала плод своей долгой борьбы и ответила: «Да!» Тогда он обнял меня. «Наконец-то!» – воскликнул он. «Дурочка, самоистязательница!» Он положил руку мне на макушку и долго молча смотрел мне в глаза.

«И я, Элен, испытываю к Вам самую глубокую и искреннюю любовь. Источником этой любви – не хочу Вас обманывать – была благодарность за заботу, которой Вы окружили Анку. И Анка должна быть нашей первой и последней в будущем». Он замолчал, и тень пробежала по его лбу. «Моя любовь к тебе, которая – я чувствую – будет расти день ото дня, не должна умалять прав Анки. Анка не должна обеднеть из-за того, что я стал богаче, богаче, чем когда-либо мог себе представить. Я отказался от всякого счастья, и теперь оно расцветает для меня заново. Я смотрел в будущее, словно в мутную, монотонную тьму, и вот оно предстало передо мной в сияющей красоте». Он начал рисовать картину этого будущего. Не всё в ней было безоблачно. «Мы будем изолированы или будем бороться за наше счастье», – сказал он. «От моей семьи не стоит ждать примирения с нашим союзом – я терплю их критику, я знаю, что приобретаю и что теряю, я знаю мир, я наслаждался его радостями и ценил их. Но ты…» Он не хотел обманывать меня; он говорил со мной открыто, он правдиво описывал мне всю горечь, что ждала меня впереди. Я думала о бабушке Анки и о том, как её низменные подозрения ко мне теперь оправдывались в её глазах и в глазах многих, кто смотрел на всё её глазами. В конце концов, она была величайшей эгоисткой и, следовательно, хозяйкой семьи. Даже мужчина, который ухаживал за мной, служивший прибежищем предрассудкам своего класса, не чувствовал себя свободным от этого тиранического влияния.

Ты боишься?» – спросил он. «Ты будешь страдать от многого, от чего я не смогу тебя защитить; это неосязаемо, неопределимо, этому нет названия, и всё же ранит в самую глубину твоей души. Ты будешь страдать за меня?»

«Страдать!…О Боже, всё для него – и с небесным блаженством!»

Старая женщина подняла голову, её лицо внезапно помолодело и преобразилось.

«Я всё ещё вижу сияние его глаз, всё ещё чувствую его чистый, сияющий поцелуй на своих губах. Я много лет прожила в счастливом браке, родила детей и наслаждалась от общения с ними – но этот единственный миг никто не превзошёл; никакое вечное счастье не стёрло воспоминание о том мимолётном…

«И ты хотела оставить нас? Ребёнка и меня? И с каким заблуждением, – начал он вдруг, – с каким обманом, с какой клеветой на себя!.. Ты могла сказать, что не любишь моего ребёнка?!» Он замолчал – он посмотрел на меня робко и с изумлением. Я почувствовала, что бледнею, руки опустились, будто меня охватило дыхание смерти. «Элен, – продолжал он, – это была отговорка, я в этом убеждён, клянусь тебе: я не сомневаюсь – но и ты клянись, чтоб мне не нужно было сомневаться! Это всего лишь каприз, причудливая прихоть – но из любви ко мне, из сострадания поддайся ей!»