Новеллы

Графиня решила вернуться домой в ближайшие дни; граф намеревался присоединиться к армии примерно через неделю и хотел заранее пристроить Анку у бабушки, где мы должны были пробыть пока он будет отсутствовать. И вот случилось так, что девочка, придя от графини, сказала мне: «Фройляйн, бабушка вас совсем не любит, совсем не любит!» За столом я застала графа угрюмым и неприветливым, но графиня была чрезвычайно оживлена, солнечная и ледяная, как прекрасный зимний день. Вечером, сразу же после того, как мы вошли в гостиную, доктор ушел; уходя, он посмотрел на меня с жалостью и тихо сказал: «Не унывайте!» Анку уложили спать раньше обычного; она плакала, и граф, который обычно испытывал настоящую муку от малейшего недовольства дочери, на этот раз остался равнодушен к ее слезам. Как только мы остались одни, графиня заговорила…

Надворная советница слегка пожала плечами, на мгновение задумалась и сказала: «Не хочу держать вас в напряжении, дорогая подруга, но позвольте мне сказать вам сразу: то, что графиня мне сказала, было чем-то удивительным, чем-то совершенно необычным. Отец графа Стефана просил графиню узнать о моих чувствах к его сыну. Если они будут благоприятны, можно будет официально просить моей руки. «Я выполнила свою задачу, – небрежно сказала графиня, – но считаю своим долгом высказать вам своё мнение по этому вопросу».

О боже! Когда графиня говорила таким тоном, нужно быть осторожнее! Тщеславие, гнев или что-то ещё легко уязвимое в душе собеседника – я уже испытала это – могли быть болезненно уязвлены. Я совсем не хотела терпеть подобное, тем более в присутствии графа, и поспешила перебить графиню и очень живо объяснить ей, что я не питаю никакого интереса к её племяннику и никогда не смогу стать его женой. «Что я вам говорил, мама?» – спросил граф; и, как бы тихо это ни было, в этих словах послышалась мощная радость. Тот, кто их произнес, встал и вышел из комнаты. Графиня, должно быть, чувствовала себя так, словно собиралась нацелиться на противника и вдруг поняла, что противника нет. Она поудобнее устроилась в кресле, мимолётно осмотрела вязание платка, обратилась ко мне с несколькими комплиментами и убедила меня довериться ей. Она также дала мне собственное доказательство, признавшись, что знает обо всём, что было между мной и графом Стефаном. Она знала не только, что её племянник ухаживал за мной, но и что он делал это безуспешно. Первое она нашла несправедливым, но понятным; второе – похвальным и столь же понятным. Но теперь ей пришлось удивиться некоторым вещам.

Графиня откашлялась и подыскивала слова; надо отдать ей должное, ей было нелегко продолжать. «Меня поражает не предложение Стефана. Боже мой, Стефан просто влюблён, он молод и глуп. И дело не в том, что его отец позволил себя уговорить одобрить и поддержать это предложение… Боже мой, старик, который стал слаб по отношению к своим детям, и в этот момент тем более. Когда он только что потерял сына, не откажешь в заветном желании второго, едва обретённого. Более сильный, чем мой бедный кузен, может оказаться неспособным. Как я уже сказала, меня удивляют не остальные; меня поражаете Вы! И та быстрота, и решительность, с которой Вы отвергаете предложение Стефана». Она пристально посмотрела на меня, и я почувствовала, как моё лицо вспыхнуло, а затем побледнело в лучах этого холодного и пронзительного взгляда.

«Вы не испытываете привязанности к Стефану, – продолжала графиня, – в Вас нет тщеславия?» Вопросительно и с изумлением я повторила последнее слово, и она, должно быть, поняла, что я действительно не понимаю его смысла, потому что позволила себе объясниться. «Я имею в виду, Стефан беден; он останется больным, говорят. Его жена, если будет верна своему долгу, будет вести жизнь сиделки. Но она всё равно останется его женой, и после его смерти овдовевшая графиня Стефан… У вас нет амбиций…» Её голос изменился; не повышая громкости, он стал резче и настойчивее. «Никаких амбиций, или есть гораздо более высокие? – У вас нет привязанности к Стефану, нет к нему. Его любовь вас не тронула – может быть, вы надеетесь, что ваша тронет – тронет мужчину, который кажется вам более желанным?» Этот ужасный выпад налетел так неожиданно, что я даже не подумала защищаться. Почти потеряв сознание от стыда и боли, я испытывала лишь жгучее желание немедленно и неопровержимо доказать, что со мной поступили несправедливо. Графиня увидела, какое впечатление она произвела. Она удобно откинулась назад, вновь обретя чистое и дружелюбное спокойствие. Как же приятно, поистине, из покоя собственного несокрушимого спокойствия наблюдать за борьбой бедной души, которая трепещет и дрожит, словно раненая птица, тщетно пытаясь избавиться от своих мук. «Ну, дорогая, что Вы мне ответите?» – спросила графиня, и я со всей твёрдостью, на которую была способна – увы, её было совсем мало! – ответила, что давно приняла решение покинуть этот дом и только медлила сказать графу. Граф спросит, почему я хочу уйти, и мне будет трудно ответить ему честно. Но наконец-то нужно сказать. Я ухожу, потому что потеряла надежду хоть как-то повлиять на свою воспитанницу. У нас не было бы никакого взаимопонимания, ведь я не вызываю у Анки ни малейшей симпатии. Графиня кивнула мне с несколько ироничным одобрением. «Неплохо», – как будто говорила она, – «ты неплохо справилась». Однако слова её были такими: «А?.. да… ну вот!!.. это плохо. Моему зятю такое точно не скажешь. Слишком странно это прозвучит из уст гувернантки». Она предложила передать графу моё прошение об увольнении, и у меня всё же хватило самообладания принять её посредничество и поблагодарить за него.