Новеллы

Тут она рассмеялась, и на этот раз её смех действительно пронзил меня до глубины души. Но мне хотелось посмотреть, насколько далеко она зайдёт, поэтому я прислонилась щекой к ткани – совсем слегка, как вы можете себе представить, – и притворилась, что вот-вот засну. Анка какое-то время оставалась неподвижной, затем подкралась, наклонилась, тихо и осторожно засунула в муравейник тонкий рисовый комочек как можно глубже, как можно ближе к ткани, и начала двигать им взад-вперёд. В этот момент я вскочила, не произнеся ни слова, звонко шлёпнула её по руке. Она застыла; это был первый раз, когда кто-то коснулся её священной персоны. Она не плакала – и не стыдилась; она, очевидно, просто пыталась вернуть себе своё беззаботное и дерзкое безразличие, которое затем неожиданно быстро к ней вернулось. По дороге домой я спросила её, есть ли кто-нибудь – кроме родителей, конечно, – с кем бы она не могла расстаться без большой боли, кого ей было бы жаль видеть покидающим её. Она думала. Было видно, как эта девочка думает. Она отвела взгляд, прикрыв слегка ресницы, и её личико приняло удивительно сосредоточенное и серьёзное выражение. «Я Вам скажу – медленно и твёрдо ответила она, – если кто-то отнимет у меня Чловека, мне будет очень жаль». Чловек по-чешски означает «человек»; Анка окрестила этим именем самую уродливую из своих кукол, запеленатого младенца без ног и с большой деревянной головой. Носа не было, руки не хватало, ведь благосклонность, которую она питала к Чловеку, не мешала хозяйке время от времени швырять его об стену…

Ответ, данный мне ребёнком, глубоко засел в моей памяти, потому что он был пророческим. Но оставим это в покое! Вернёмся к нашему путешествию с Анкой. Видите ли, я хотела любой ценой пробудить в ней однажды раскаяние. Я выразила это так ясно, чтобы она поняла, что я жаждала услышать. Она поняла меня с полуслова! Это было ясно по тому, как ловко она уклонилась от ответа. «Так чего же Вы хотите?» – воскликнула я. – «Скажите мне искренне, чего Вы хотите сейчас». «Я хочу», – ответила она, глядя на меня с торжествующим выражением лица, – «я хочу быть настолько сильной, чтобы каждая повозка, которая ко мне приблизится, перевернулась». Вот такого успеха наконец достигло моё красноречие. Очень часто в то время я думала: если этого ребёнка можно спасти, то только любовью. Я чувствовала себя такой подавленной, решая эту задачу, главным образом потому, что не могла избавиться от сомнения: ты можешь быть несправедлива, вина может быть больше на тебе, чем на ребёнке. Мои страдания в конце концов стали настолько невыносимыми, что я поведала о них своему покровителю, старому семейному врачу, которого постепенно приобрела. Он был единственным независимым и честным человеком во всём доме. Хотя он и был немногословен, я чувствовала, что могу ему доверять, я так и сделала, попросив его передать графу и графине – поскольку мне не хватало смелости сделать это самой – что я отказываюсь от своей должности, которой, как я чувствовала, не соответствовала.

Он не выказал никакого удивления по поводу моего решения, но попытался его изменить. «Нельзя этого делать!» – повторил он несколько раз. «Лучше Вас не будет… Вы должны быть внимательны к бедняжке Анке. Подумайте, что её ждёт… Умоляю Вас, сколько еще проживёт её мать, графиня?» Он сказал это с ужасной решимостью и… с полным равнодушием. Можете себе представить, какое впечатление произвели на меня эти слова. То, что они подтвердили мои собственные опасения, лишь усилило ужас, который я испытала. Я говорила с графиней несколько дней назад, как всегда, коротко и случайно, и была потрясена не только её болезненным видом, но ещё больше – застывшим, почти окаменевшим выражением её лица.

Но ради Бога, что делается для её спасения? Граф знает, как она себя чувствует? – спросила я и получила лишь мрачные ответы. Ни граф, ни графиня не считали тревогу доктора оправданной, а пациентка, в особенности, восстала против её последствий. Доктор сказал, что я пробыла там достаточно долго, чтобы знать, можно ли говорить с графиней о том, о чём она не хотела слышать. На это мне пришлось ответить: «Нет! Это невозможно». Только тот, кто жил в большом доме, знает, насколько глубока пропасть, разделяющая госпожу и её слуг. Они живут под одной крышей, ежедневно видятся, у них общие интересы, и всё же нет даже тени контакта. Самое главное – прислушаться к предостережению, которое было должным образом произнесено – один раз, несколько раз: его игнорируют, и на нём нельзя акцентировать внимание. Это кажется невероятным, но это правда, и то, что мешает самым верным, самым честным намерениям проявить себя, – это препятствия настолько прозрачные, тонкие и едва заметные, что издалека их не видно. Только при ближайшем рассмотрении понимаешь, что кажущееся незначительным, едва заслуживающим упоминания, беспредельно и непреодолимо. По тому, какое я испытывала отвращение, пытаясь пробиться сквозь ледяную стену, за которой окопалась графиня, я могла предположить, что доктор, возможно, испытывал в подобных случаях. Именно они объясняли его безразличие, с которым он теперь высказывался о состоянии пациентки, которое, несмотря на это объяснение, казалось мне жестоким, даже ужасающим. Он пожал плечами на моё замечание и снова обратился с просьбой остаться с Анкой. Если Вы её оставите, сказал он, это будет для неё большим несчастьем. Он отклонил возражение, что я не способна принести ребёнку никакой пользы, и заявил, что под моим руководством ребёнок уже изменился к лучшему. В конце концов, я согласилась продолжить свой кропотливый труд по её воспитанию. Заверения доктора в том, что я не совсем безуспешно пытаюсь, подняли мне настроение: я почувствовала себя увереннее, и, как никогда за долгое время, для меня начался день, в который меня ждало мучительное испытание. Неописуемо мучительное испытание, открывшее мне глаза на то, чего я никогда бы не хотела знать. Вы, вероятно, подозреваете, что в этом замешан несчастный граф Стефан… Но, – надворная советница прервала себя, в отчаянии уронив вязание на колени, – какая же я плохая рассказчица! Мне давно следовало рассказать об этом графе… Конечно, конечно, он уже тогда сыграл свою роль в моей истории… Извините, теперь мне ничего не остаётся, как наверстывать упущенное.