Новеллы

4

Граф Стефан носил ту же фамилию, что и моя графиня, был ее кузеном и младшим из восьми братьев, каждый из которых служил в императорской армии. Их отец был ещё жив; они получали от него скудное содержание и с раннего возраста были предназначены для военного ремесла. Они с честью относились к своей профессии, блестяще проявив себя в недавних кампаниях, благодаря своей храбрости и хладнокровию. Наш граф Стефан был не менее достоин своих братьев; такой же безрассудный, но менее удачливый, чем они, он был ранен в плечо в битве при Кальдиеро в девятнадцатилетнем возрасте. Некоторое время оставалось под вопросом, сможет ли он когда-либо вернуться к военной карьере. Однако всё сложилось лучше, чем кто-либо предполагал: теперь он выздоровел. Его ранение не оставило никаких серьёзных последствий, за исключением того, что у него осталось некоторое ограничение подвижности пальцев правой руки, которую, однако, он не смог бы вылечить ни за какие сокровища мира. Он выставлял их напоказ, никогда о них не забывал и обязательно напоминал об этом остальным. Он появился через несколько дней после нашего прибытия в замок, собирался пробыть там всего неделю, а затем вернуться в свой полк. Прошло уже два месяца, а молодой человек всё ещё не думал готовиться к отъезду. Анку это раздражало; она его недолюбливала, и когда я спросила её: «Почему?», она ответила: «Не знаю, просто так – он такой глупый». Но он был отнюдь не глуп; он был настолько любезным, красивым, обыкновенным человеком, настолько таким же морально слабым и робким, насколько физически сильным и смелым. Он проявлял к Анке терпение и снисходительность, которые казались мне несколько загадочными. Он позволял ей дразнить себя, плохо с ним обращаться и издеваться над собой; он приходил снова и снова; из всех знакомых её родителей он был единственным, кто заботился о ней. Мы встречали его на удивление часто во время наших прогулок в лесу, и он всегда присоединялся к нам, но он занимался только Анкой и, казалось, так хорошо с ней беседовал, что мне никогда не приходило в голову думать, что какой-либо другой интерес, кроме его маленькой племянницы, приводил молодого человека почти ежедневно к нам. Постепенно, однако, несмотря на всю его кажущуюся невинность, я поняла, что он кокетничал со мной, что его хорошее настроение, его детская натура, ловкость и смелость, с которыми он доставал цветок с крутой скалы, омелу с верхушки дерева или перепрыгивал через пенистый лесной ручей на радость маленькой девочке, – все это было предназначено для того, чтобы восхищалась я. Возможно, на мгновение – я говорю «возможно», потому что на самом деле не помню точно – это открытие польстило мне; неизгладимое впечатление, которое оно на меня произвело, однако, было отталкивающим. Наивное кокетство просто глупо; его можно простить, даже мужчине; но осознанное, оправданное кокетство всегда казалось мне поразительным, и я не чувствовала необходимость скрывать это от молодого графа. Вместо того чтобы рассердиться, он, принимался изображать обиженную сторону и пускался во все тяжкие, вздыхая и украдкой глядя на меня. Но он ни разу не сделал заявления, которое не сделал бы при сотне свидетелей или, которое помешало бы ему объявить меня сумасшедшей, если бы я заявила, что он ухаживает за мной. Осторожность была излишней. Я не угрожала его свободе, и позже он узнал, как мало я хотела его заковать в кандалы. Я говорила вам, что граф почти регулярно приглашал свою дочь по вечерам и, что потом мне было поручено сопровождать её ко сну. Я ждала её в большом зале, куда граф приводил её, чтобы лично поручить её моим заботам. Он всегда говорил мне несколько дружеских слов, пусть даже очень торопливо и кратко, поскольку гости обычно следовали за ним по пятам, когда компания собиралась в зале перед ужином.

Однажды вечером, моя чрезмерная пунктуальность привела меня в зал слишком рано. Он был ещё не освещён, и в комнате, украшенной гобеленами и тёмными панелями, сквозь которые даже дневной свет не мог полностью проникнуть, царила почти полная тьма, похожая на сумерки. Я ощупью добралась до своего места у двери, через которую обычно входил граф. Она вела из его комнаты в зал, а напротив неё находился вход в покои графини. Затем были ещё две двери, тоже друг напротив друга: одна с балкона, а другая, через которую можно было войти из зала, куда вела лестница. Что ж, я посижу немного тихо и подожду, подумала я. Вдруг мне послышался какой-то шум в другом конце зала, и я увидела, что там кто-то есть, в чём мои глаза, постепенно привыкшие к темноте, узнали фигуру, значительно превышающую человеческие размеры, но всё же остающуюся человеком. Я окликнула её и направилась прямо к ней. Она тревожно прошептала мне, умоляя замолчать. Я подошла вплотную к ней, схватила её за платье и вдруг убеждаюсь, что имею дело с моим врагом, бонной, которая взобралась на табуретку, чтобы приложить ухо к замочной скважине высоких двустворчатых дверей. Она подслушивала. Мерзкая женщина!

Слезай!» – сказала я. «Слезай, а то позову…» Ей пришлось повиноваться, она сошла с табурета, отодвинула его и проворчала: «Всё равно я больше ничего не слышу. Они ушли во вторую комнату; ему из-за тебя досталось!»

«Кому?» – спросила я встревоженно.

«Ну… кому?… Любовнику!» – прошипела она, а в следующее мгновение: «Тихо, он идёт!» – и потащила меня к стене.