Новеллы

1

Прошло довольно много времени с тех пор, как я обнаружила, что начинаю становиться нелюдимой. Меня охватывает некий ужас, когда в мою комнату приносят записку, похожую на приглашение или объявление. Ни один день не пролетает так быстро и не оставляет таких приятных воспоминаний, как тот, в который мне не приходилось бы ни навещать гостей, ни принимать их у себя. Ни один вечер не кажется мне более удачным, чем тот, что я провела, мечтая у камина, наедине со своими мыслями и вышивкой.

Однако есть одно исключение. Одной даме, супруге надворного советника, я ни разу не отказала в общении. Когда она меня приглашала к себе в гости, я с радостью, и без промедления соглашалась.

Надворная советница – любезная, красивая, поистине прекрасная женщина лет семидесяти с лишним. Можно ли представить себе черты более благородные, чем её нежное, бледное лицо, покрытое бесчисленными морщинками. Её большие светло-карие глаза давно утратили блеск, но в них отражался внутренний свет души, полной доброты, одухотворённости и благородства. Губы её стали бесцветными и тонкими, но и в молчании, и в движении на них лежал отпечаток, который иначе, чем поистине прекрасный назвать было невозможно.

Она была худощава и чуть выше среднего роста. Всякий раз, встречая на улице свою старую подругу, я восхищалась лёгкостью её походки, прямой осанкой, особой посадкой головы – такой высокой и свободной, не склонившейся перед жизненными трудностями. Я люблю её, то есть мы любим друг друга, потому что она снисходительна, я ей за это благодарна. Она критикует мою склонность к одиночеству— или, в крайнем случае, к отшельничеству, – но прощает мне это, более того, даже поддерживает меня в этом. «Я дам Вам знать снова, когда я буду дома одна», – постоянно успокаивала она меня, когда я сожалела о слишком быстро пролетевшем вечере, проведённом с ней.

К сожалению, она, как правило, проводила время дома, в окружении большого круга знакомых, которые собирались у гостеприимной старой дамы в двух красных залах, обставленных блестящей атласной мебелью и освещенных люстрами в сорок восемь свечей каждая. Эти две комнаты были и прекрасными, и жуткими одновременно, на мой взгляд! Говорили, что в них приятно проводить время, что там бывают знаменитости, пьют чай и ведут себя так непринужденно, что их трудно отличить от простых смертных. Тем не менее, я не испытывала ни малейшего желания их видеть. Благородная старая «птица», конечно, привечала всех, кто ещё мог летать, и искренне благословляла их; но, если она прятала голову под больное крыло, никто не должен был её за это укорять.

Что касается меня, то я благодарна за красные залы и довольна, что меня принимали в серой спальне моей надворной советницы. Прекрасная комната! Просторная, простая и приятная. Вдоль четырёх стен, друг напротив друга, стояли сундук-колонна и прочая мебель: узкая кровать и широкий шкаф. В сундуке-колонне, безусловно, хранились шляпы и чепчики, а массивный шкаф, несмотря на инкрустированные двустворчатые дверцы и витые колонны, подозреваю, служил всего лишь хранилищем для одежды и белья. В комнате стоял диван, стол, два кресла и четыре стула – все на тонких ножках. Сиденья были обиты шерстяной тканью с рисунком, на котором были вытканы индийские лучники незапамятных времен, которые направляли свои стрелы в фантастических птиц, сидящих среди изящных арабесок, и обреченно ожидавших рокового выстрела. Кровать была покрыта гладкой зеленой тканью, натянутой на раму, а над кроватью висел портрет покойного надворного советника: добродушного пожилого господина в черном фраке, с белым галстуком на шее, с командорским крестом ордена Леопольда на красной ленте. Глаза маленькие, нос большой, крючковатый, тонкий, как тупая сторона ножа, губы сжаты, подбородок острый, и невозможно не удивиться, как столь резкие черты лица могут выражать столько кротости. Поневоле вспоминаешь, что этот человек в силу своих возможностей делал жизнь окружающих легче! И высказать эту мысль вслух – значило порадовать надворную советницу. У неё был очень счастливый брак с мужем, хотя она и заставила его долго помучиться прежде, чем стала его женой.

Он познакомился с ней в Париже, где она провела свою юность, будучи гувернанткой единственной дочери герцогини П., а он служил чиновником при австрийском посольстве. Любовь поразила его сердце, как молния. Преисполненный божественной уверенности в том, что чувство его взаимно, он попросил руки фройляйн Элен, но в ответ получил в подарок прекрасную плетёную корзину. Она так выразила благодарность за это благородное предложение, но заявила о своём решении не покидать свою дорогую ученицу, пока та не завершит своё образование.

В отчаянии и от разочарования отвергнутый жених бросился в объятия хорошенькой француженки, чьи чувства он прежде отвергал. Несколько лет избалованное и болезненное создание мучило его ревностью и прочими капризами, а затем она умерла, оставив после себя маленькую дочь, которой было всего несколько месяцев от роду. Вскоре после смерти жены чиновник получил повышение и был отозван на родину. Там он продолжил свою карьеру, но неизменно каждый год писал фройляйн Элен почтительное, несколько чопорное письмо, в котором справлялся о её благополучии и кратко рассказывал о своей маленькой Доре. Он регулярно получал дружеские ответы.