Новеллы

«Вы его не получите!.. Я был искренне рад, узнав, что Вы не хотите сопровождать мою свекровь, но Вы умеете омрачить мою радость. Вы благородны и с обладаете твердым характером, я Вас уважаю, но не следует ничего преувеличивать, даже добродетель. Какое самопожертвование и желание мучить себя и других, лишь бы я не помешал Вашему бегству, Вы умаляете свою ценность в моих глазах?» – «Я не хотела этого», – ответила я. «Значит, Вы напрасно придумали предлог, который имел бы такие последствия и, кстати, глубоко ранил бы меня». Я ничего не ответила. Я мужественно сдерживала слёзы; ибо победа осталась за мной! «Никакого сочувствия к Анке?» – снова заговорил граф. «Никакого расположения к Анке? Вы так много сделали для ребёнка и всё же утверждаете, что не любите ее?»

«Но спросите меня, граф, любит ли меня ребёнок», – сказала я, с невыразимым усилием набирая в грудь столько воздуха, сколько требовалось, чтобы мой голос был слышен. Я выбрала самое мягкое выражение, какое только смогла найти: «Мы равнодушны друг к другу. Вы хотите от меня правды – вот она…»

«Элен!» – воскликнул граф. Впервые он назвал меня Элен… и так назвал, с таким выражением, с такой страстью, с такой любовью – моё собственное имя звучало даже для меня странно.

«Элен, я молил тебя о правде, а теперь готов был бы попросить о милосердной лжи. Однако – нет! Лучше пусть безнадёжность, чем обман. Кто ошибся – пусть страдает!.. Я ошибся, когда поверил, что нашёл в тебе ту единственную, способную заменить мать моему бедному осиротевшему ребёнку!» С этими словами он повернулся и, коротко попрощавшись, вышел из комнаты. Рано утром мы отправились в путь: двое мужчин в первом экипаже, Франсин, Анка, а я – во втором. Анку снова охватила страсть к путешествиям. Говорят, до самой смерти она сохранила любовь к путешествиям, присущую многим людям, чьи души полны пустоты. Подсознательно они стремятся компенсировать недостаток внутреннего движения внешним.

На остановке граф подошёл к нам, даже пошёл рядом с каретой, когда дорога медленно поднималась в гору, поговорил с Анкой и выразил сочувствие Франсин, страдавшей от сильной мигрени. Со мной он ни разу не заговорил. В последний день перед прощанием на всю жизнь он намеренно унижал меня тем упрямством, с которым игнорировал меня. А Анка всё больше бесилась. – «Ты очень весёлая», – сказал он ей. – «Да, очень весёлая и счастливая». – «Почему?» Она многозначительно взглянула на меня, высунулась из вагона, прижалась губами к уху отца и что-то прошептала ему; затем откинулась назад, чтобы оценить впечатление, которое произвели её слова. Впечатление было глубоким и неловким. Граф сильно покраснел, его губы дрогнули. «Анка!» – угрожающе сказал он и ушёл. Мы увидели его только с наступлением ночи в столовой почтовой станции. Нас ждал ужин. Франсин не пришла; она сразу же попросила комнату, как только вышла из кареты, быстро попрощавшись со мной. За ужином почти не разговаривали и ещё меньше ели. Если бы Анка не ела, еду убрали бы нетронутой.

Вдруг граф встал: «Иди спать, Анка! Фройляйн, я прощаюсь с Вами. Вы уезжаете раньше нас, вам предстоит долгий путь, и завтра я Вас не увижу», – резко и твёрдо сказал он; его слова прозвучали как объявление войны. «Благодарю Вас от имени Анки за заботу, которую Вы ей оказали. Ваша заслуга тем более велика, что всё, что Вы сделали, было для людей, которые не смогли завоевать Вашей дружбы». Он поклонился, и мне захотелось заговорить, хотелось сохранить стойкость до конца. Но прощание разрывало моё сердце. Я была измучена муками этого дня; я больше не могла сдерживать слёзы, которые душили меня… «Вы плачете?» – воскликнул граф, полный отчаяния, и тут же, со странной радостью, добавил: «Ну, слава богу, Вы всё-таки можете плакать!» Доктор подошёл ко мне и попытался взять меня за руку. «Она остаётся!» – скомандовал граф. «А пока отведите Анку в её комнату. Идите!» Старик и ребёнок после некоторых колебаний повиновались, и мы остались одни. Граф постоял передо мной некоторое время, мрачный и молчаливый, затем начал взволнованным голосом: «Умоляю вас, фройляйн, покажитесь такой, какая Вы есть на самом деле! Позвольте мне заглянуть в Вашу душу. Будьте честны со мной. Вы ещё не зашли так далеко. Выставлять себя хуже, чем Вы есть, казаться суровой и бесчувственной – какова бы ни была благородная причина – разве это честно?»

Меня охватило глубокое смятение и страх. Чего же он хотел?.. Быть с ним честной означало открыть свою мучительно хранимую тайну и поступиться гордостью, которая одна помогла мне выдержать самое тяжкое испытание, какое только может выпасть на долю молодого сердца: молчаливую борьбу с моей первой любовью. Он словно догадался, что творится во мне; вдруг лицо его озарилось, он быстро шагнул ко мне – я невольно отступила назад. «Чего ты боишься?» – спросил он. «Ты под моей защитой – доверься мне, Элен… Если я достоин тебя, то наберись мужества… что я говорю – решимости высказаться». Он сложил руки… «Дай себе волю, скажи: любишь ли ты меня? Будешь ли ты моей женой – одним словом: любишь ли ты меня?» Тревожная надежда, молящее ожидание звучали в его голосе – и без колебаний, не думая о том, что делаю, я в одно мгновение отдала плод своей долгой борьбы и ответила: «Да!» Тогда он обнял меня. «Наконец-то!» – воскликнул он. «Дурочка, самоистязательница!» Он положил руку мне на макушку и долго молча смотрел мне в глаза.