Новеллы

Сам он, всегда живший будущим, презиравший настоящее и всё, что оно предлагало, всё больше отдалялся от своих коллег. Он старался быть с ними любезным, выполняя их работу, но при этом думал лишь о собственной выгоде – улучшении своего положения. Он всеми силами избегал общения с ними и их посиделок в кофейне и в обычной гостинице. Его не интересовали светские удовольствия, которыми больше всего наслаждались его коллеги в «Золотой Ласке». Некоторые начальники обычно тоже собирались там со своими знакомыми. Из уважения Пфаннер не всегда мог оставаться в стороне, и когда ему это удавалось – вот беда! – он неизменно встречал там человека, которого ненавидел, слесаря господина Обернбергера. Много лет назад он считал большой честью встречаться с железнодорожными чиновниками в гостинице. Теперь его отношение изменилось. С тех пор, как изделия из слесарной мастерской Обернбергера стали получать первые призы на выставках, с тех пор, как он нанял сотни рабочих для своих мастерских, жил в собственном доме, ездил на собственном автомобиле и носил в петлице ленту ордена Святого Франца Иосифа, большинство господ встречали его у дверей, а за обедом он сидел справа от инспектора. Пфаннер проигнорировал бы всё это и больше не беспокоился бы… Но у этого слесаря был сын, и этот сын шёл за Георгом по пятам в гимназии, мог догнать его, мог превзойти, потому что у этого проклятого мальчишки был талант – его злейший враг вынужден был это признать. «Талант на миллион», как сказал господин Обернбергер, «но ни на копейку упорного труда».

Это было после школы. Пепи Обернбергер и Георг Пфаннер часть пути шли вместе. Их обоих позвал профессор греческого, и Пеппи чувствовал себя уверенней. Георг шёл рядом с ним покорно, с красным от смущения лицом. Отец постоянно спрашивал: «Профессор вызывал тебя, а кого ещё, и как всё прошло?»

«Ты всегда всё знаешь», – сказал Георг другу. «Сегодня ты опять всё прекрасно знал. Я был бы счастлив, если бы всегда знал так же хорошо, как ты».

Пепи тут же начал хвастаться: «Будь то или другое, мне все равно!» Его совершенно не волновала эта ерунда. Падежные окончания, сравнительные степени прилагательных, ерунда! Он вообще не обращал на это внимания. Когда профессор от пустой болтовни переходил к изложению практических действий, он, пожалуй, немного слушал. Дома он никогда не заглядывал в книги; это было для него слишком скучно.

«Да ладно, не заливай!» Георг недоверчиво перебил его, и Пепи поправился: «Почти никогда, честное слово! Благодаря лукавому, обо мне сложилось такое хорошее мнение. Это навело моего старика на глупую идею сделать меня профессором. Ну уж нет! Я ни за что не стану такой „заплесневелой косичкой“ и не откажусь от всего приятного: от езды на велосипеде, верховой езды, охоты, танцев, управления экипажем, игры в бильярд в кофейне, лазания по ледникам – да лучше я застрелюсь!»

Георг внимательно посмотрел на него. Он был вылитый отец, добрый, весёлый господин Обернбергер, с круглой головой, круглым лицом и приветливым, улыбающимся ртом. И этот человек говорил о самоубийстве?

«Не говори так!» – воскликнул Георг. «Ты не совершишь смертного греха; самоубийство – смертный грех и проявление трусости».

«Чушь!» – с усмешкой воскликнул Пепи. «Как ты можешь быть таким идиотом и повторять всё, что тебе говорят в школе? У тебя никогда нет ни единой собственной идеи. Ты уже забил себе голову чепухой. Прощай! Ты школьный заучка!» – мысленно добавил он, сворачивая, чтобы дойти до следующей трамвайной остановки.

Георг медленно шёл вперёд, но с тревогой говорил себе, что каждый шаг приближает его к дому, где отец наверняка уже ждёт его с тем же неизменным вопросом, на который он сегодня с таким трепетом ответит. О, этот печальный дом, пустой, большой, с длинными коридорами и узкими лестницами, и эта тёмная комната, где всегда сидели три человека, и где никто не мог скрыться от другого. Ему предстояло возвращаться туда сегодня, завтра, каждый день и ещё пять лет. Как это выдержать? А когда все это выдержишь, начнется новая учёба, самая трудная. Будущее, словно серая гора, на которую он не сможет взобраться, маячило перед ним; безысходное, безнадёжное чувство, похожее на отчаяние, охватило его сердце и наполнило невыразимой горечью. Внезапно его охватило неведомое прежде непокорство. Хотя часы на ближайшей башне пробили половину первого, хотя он прекрасно знал, что ему придётся сказать: «Да, я задержался по дороге», он сел на скамейку в скверике в начале переулка, где находилась квартира его родителей, вытащил из кармана соловья и заиграл. Это утешало его, успокаивало все горькие чувства. Это поднимало его над тревогой и беспокойством к светлым вершинам безудержной радости.

В его душе были не только печаль и горе; глубоко внутри, под тёмными тенями, пылал алый и тёплый огонь юной радости, и невысказанный, вечно молчащий, желанный голос жаждал прорваться наружу. Он ликующе пел в сырой воздух, к весеннему небу, затянутому облаками, голосом соловья.

Георг не застал отца дома. Он там побывал уже, переоделся и отправился на собрание чиновников в их обычную гостиницу. Мать и сын не могли даже высказать, каким праздником было для них остаться наедине. Георг теперь сожалел о каждой минуте, потерянной по дороге домой. Комната вдруг показалась уютнее, воздух чище обычного. На столе, в стакане, стоял небольшой букетик фиалок; его принесла госпожа Вальхер. Георг наклонился к нему и вдохнул тонкий аромат: «Добрая госпожа Вальхер». Он лукаво улыбнулся матери. «Она его тоже привезла из деревни, как на днях крольчатину?»

Фрау Агнес покраснела. Значит, Шорши раскусил её трюки? Она избегала его взгляда, не отвечала, лишь сказала: «Папа велел тебе передать, чтоб ты учился».

«Верно», – самоуверенно ответил он и подбросил сумку по широкой дуге на диван, где она подпрыгнула и радостно приземлилась.

«Но, Георг, тебя сегодня словно подменили».

«Да, да, мама!» Он бросился к ней и заключил в объятья.

Она возразила: «Будь умницей!»

«Нет, я сегодня не умничаю. Я люблю тебя и буду целовать твоё милое личико, твои милые ручки. Каждый пальчик должен быть поцелован».

Ну что ж! Ах, как же приятна была ей детская нежность. «А теперь садись и ешь, а то всё остынет».

И они сели за стол, ели, наслаждались едой, болтали, не думая о завтрашнем дне, и были счастливы, как бедняки, которые живут только настоящим, наслаждаясь моментом, отгоняя любые мысли о будущем, которые не могли принести им ничего хорошего.