Новеллы

После обеда мама подошла к швейной машинке, за которой она уже какое-то время работала, и хотела ещё часок поработать. Старая швейная машинка, которая в последнее время с трудом заводилась и даже несколько раз ломалась, сегодня скользила, как санки по замёрзшей колее. Что случилось? Ещё вчера мама думала, что эта верная старая машинка больше ни на что не годится и её даже нельзя отремонтировать на заводе. Что случилось? Отец разобрал её и починил. «Папа?» – подумал Георг. «Папа научился чинить швейные машины?»

«Конечно, нет. Но знаешь, отец умеет многое, чему не учился; у него талант ко всему».

Он этому не учился, а умеет, потому что у него талант. Уметь делать то, чему не научился, – значит иметь талант. Он погрузился в раздумья. «Но, мама, у меня тоже есть талант». Она невольно рассмеялась. В его словах словно прозвучало сомнение: «Ну, я имею в виду, ты слышишь это достаточно часто, чтобы знать», она нежно потянулась рукой к его растрепанной белокурой голове.

Если бы это было правдой, если бы это было правильно». Он с трудом сглотнул и облизнул пересохшие губы. Грусть, охватившая его после разговора с Пепи, снова вспыхнула, но присутствие матери быстро её прогнало. Сердце распахнулось, не оставив ни малейшей тайны. Он говорил обо всём, что до сих пор безмолвно лежало в его душе, и, когда он говорил, ему стало ясно и очевидно многое, в чём он себе никогда не признавался. Сколько усилий требовала учёба, и как ему становилось всё труднее «запоминать наизусть». Другие запоминали гораздо легче и гораздо больше. «У тебя не очень хорошая память», – сказала мать, думая, что такое часто случается с талантливыми людьми. Она дала понять сыну нечто подобное; он пожал плечами. «Талантливый человек сам всё поймёт и сможет делать даже то, чему не учился». Может быть, у меня не такой уж талант к учёбе. Но, может быть, к чему-то другому… Мне нравилось петь. В начальной школе я так много учился. Я всегда получал там одни пятёрки… а помнишь флейту? Эх, если бы мне разрешили научиться играть на флейте, или хотя бы на скрипке… Теперь мне ничего не остаётся, кроме как… сказать тебе? сказать? Да? Сиди спокойно. Он встал и ушёл в самый тёмный угол спальни, и оттуда до его матери донеслось тихое пение соловья. Она изумилась, положила руки на колени и прислушалась, но не услышала, как открылась дверь кухни, а теперь и дверь спальни. «Ты уже заканчиваешь работу?» – спросил Пфаннер, входя в комнату. – «А кто играет? А где мальчик?»…

Он был в плохом настроении. Предложение, внесенное Пфаннером и несколькими старшими чиновниками, было отклонено на собрании. На совместном обеде появился Обернбергер с корзиной бутылок в своей могучей правой руке и так любезно и скромно подал бордо и шампанское, что даже заместитель директора соизволил принять бокал. Только Пфаннер резко отказался. Выпивка, предложенная «слесарем», стала бы для него ядом. Он хвастался своим Пепи до тех пор, пока ему не надоело, рассказывая о безумных проделках мальчишки с такой гордостью и непринужденностью, что Пфаннер наконец не выдержал: «Если бы мой эдакое сотворил, он бы от меня получил!». Немедленно последовали извинения и высокие похвалы в адрес Пепи: дескать какой он, якобы, славный парень в душе, и какое у него золотое сердце! Какой талант! Профессора не сомневались, что в этом году он станет первым учеником…»

Отличник! – сын слесаря! Пфаннер вдруг почувствовал горечь во рту, и еда встала ему поперек горла. Его Георг был лишь отличником в первом классе, вторым отличником во втором, а теперь, в третьем, судя по всему, мог дотянуть только до четвёртого, последнего отличника. Он получил «удовлетворительно» по греческому и «удовлетворительно» по геометрии. Что его ждет, если отныне не будет учиться только на «отлично»? Что его ждет, если его успеваемость будет отставать из года в год? Пфаннер считал, что всё уже потеряно, все его усилия и все его жертвы напрасны. В конце концов, сын станет таким же, как его отец, жалким мелким чиновником. Этот сын, у которого были все ресурсы, которому оставалось только протянуть руку. Но всё было слишком хорошо, он просто с жиру бесится, и он идет на поводу у своего легкомыслия и лени. Полный горечи и решимости взять бразды правления в свои руки, Пфаннер вернулся домой. Там он обнаружил жену, праздно сидящую в комнате и слушающую пение птиц, которому его сын подражал, спрятавшись в нише спальни.

Как тебе не стыдно?» – рявкнул он, когда Георг вышел по его приказу. «Честь у тебя есть или нет? Что у тебя в руке? Разожми руку!» Мальчик послушался. Мысль о том, чтобы извиниться, даже не пришла ему в голову. Пфаннер всё узнал, и его недовольству и возмущению не было предела. Этот мальчишка! Вот уж точно непослушный сын. Он играется со свистулькой, а ведь ему почти четырнадцать, со свистком, на что это похоже? Играет день и ночь, да-да – подумал он сейчас – даже родителей обманул. Когда ему вечером нужно учиться, глаза у него закрываются; зато он может играть до поздней ночи. «Ну, погоди… Дай мне эту дрянь!» Бесплодное сопротивление слабого, быстрая победа сильного, взмах руки – окно распахнулось и соловей вылетел наружу.

Фрау Агнес вздрогнула. Георг застыл, широко раскрыв глаза. «Отец, моя единственная радость!» – кричал он, и, несмотря ни на что, на самые резкие слова, на самые жестокие удары, он продолжал рыдать по своей «единственной радости», рыдать, падать на пол и корчиться от отчаяния и боли. Он не слышал, как отец кричит и кричит, не видел, как отец завязывает узел на платке, не чувствовал, как на него обрушиваются удары один за другим. Он знал и чувствовал лишь, что он – бедный ребёнок, которого постоянно лишают того, что ему дорого.

«Встать! Тихо! Немедленно замолчи!» —лютовал Пфаннер, не испытывая ни малейшей жалости к ребёнку, который наконец поднялся с пола и изо всех сил пытался сдержать рыдания. Более того, его гнев требовал излиться еще на одну жертву. Кто был виноват в безрассудстве мальчика, кто поддерживал его в этом? – Его мать! Его преступно слабая, глупая мать! Если мальчик вырастет никчемным, если он станет обузой и даже позором для родителей – праздность – корень всех пороков, – если он погибнет жалкой смертью, ответственность за это будет на ее совести, и однажды она ответит за это.