Новеллы

«Прекрати заниматься глупостями— учись!» – раздавался вскоре окрик. Флейта становилась теперь причиной малейшей оплошности мальчика, она, якобы, его отвлекала. И вскоре отец быстро вернул её владельцу. Он, конечно же не стал бы терпеть и соловья в такой же роли, и поэтому Георгу пришлось прятать его, такого любимого и великолепного. Когда Георг, наконец, отправился спать, он положил «соловья» под подушку. После полуночи он проснулся и поднёс его к губам. Ну, конечно же, чтобы поцеловать; но позволить ему звучать Георгу и в голову не приходило… Родители уже спали. Между ними и ним, на выступе алькова, гулко постукивали шварцвальдские часы, заглушая каждый слабый звук. Тем не менее, это была не лучшая идея… и, как только он подумал: не лучшая идея, кончик его языка уже коснулся прохладной металлической пластины. Помимо его воли, почти помимо его воли, соловей запел. Он жалобно пел, жаловался, куда-то манил, тосковал. Его голос становился всё громче, громче и вдруг оборвался. Боже мой… Слишком громко, слишком громко! Отец спал очень чутко… До ужаса перепуганный, дрожа от страха, Георг зарылся головой под одеяло. На следующее утро за завтраком отец рассказал о странном сне, который приснился ему ночью. Сапожник вроде купил ещё одного соловья, и Пфаннеру показалось, что он слышал его пение так громко, что оно его разбудило. А потом, что самое странное, добавил он, будто проснулся и всё ещё слышал его. Жена не могла нарадоваться; ей тоже приснилось что-то очень похожее, и это, должно быть, неспроста было. Георг встал и подошёл к окну, чтобы родители не увидели, как он покраснел.

У фрау Агнес тоже был свой секрет, и, чтобы сохранить его, ей приходилось прибегать ко всевозможным уловкам. Уже некоторое время стол с каждым приёмом пищи был полон яств, а Пфаннер не давал больше денег на ведение хозяйства, чем раньше. Его жена вынуждена была обманывать его, когда он спрашивал её об этом. Он неохотно слушал ее и чувствовал себя униженным, когда она признавалась, что сшила несколько платьев на заказ и, при посредничестве госпожи Валхер, продала их. Он не должен был знать, что она отнесла в скупку просто ненужную вещь – одежду или домашнюю утварь, или продала небольшое украшение, привезённое еще из отчего дома. Он высоко ценил эти остатки былого благополучия; ему льстило, что его некогда очень красивая жена – но, к сожалению, светловолосые так быстро выцветают! – была из хорошей и, в то время, почти богатой семьи. Малейшая случайность могла всё раскрыть, и тогда… Агнес закрыла глаза и задрожала при мысли о том, что произойдёт дальше, если он узнает. Но, несмотря ни на что, ребёнка нужно было кормить лучше, чем прежде, любой ценой.

Госпожа адъюнкт Вальхер уже говорила об этом год назад кратко и прямо: «Мне всегда кажется, что вы недостаточно кормите своего Шорша, госпожа Чиновница. Мальчик в его возрасте всегда хочет есть. „Учиться утомительно, а маленькую плиту приходится топить чаще, чем большую“, – говорит мой муж. Мы с ним ложились спать голодными – Боже мой, адъюнкт с зарплатой в тысячу гульденов! – наши два мальчика всегда были сытыми. Выглядят как положено. Ваш Шорши растет, скоро догонит господина Чиновника, но он не прибавляет в весе».

«Вы думаете, он плохо выглядит?» – воскликнула фрау Агнес в отчаянии. Госпожа Адьюнкт так не считала, но «ему определенно нужен «жирок» и «цвет лица получше».

«Еды должно быть достаточно», – с энтузиазмом подчеркнула она это слово; оно казалось ей таким изысканным. «Достаточно», – сказал мой муж. «Иначе вся эта учёба действует детям на нервы».

Этот разговор имел решающее значение: материнская любовь восторжествовала над предубеждением и страхом женщины ко лжи и обману. Увещевать мужа, пытаться заставить его потратить хоть немного больше ей бы в голову не пришло, это было все равно, что уговорить камень превратиться в хлеб. Между ним и ею вообще не возникало никаких разговоров. С самого начала их брака его властная и пренебрежительная натура исключала любую возможность доверительного общения. Что могла сказать ему женщина? Он был он, а кроме этого был еще долг, и мир, который он понимал, и он подчинялся этим двум высшим силам. Только с рождением сына появилось второе существо, столь же важное для него, как и он сам. Продолжение его эго, совершенное продолжение. Всё, в чём было отказано его амбициям, всё, чего он не достиг, достигнет его сын.

Он вышел из нищеты и низов, получил лишь скудное образование и никогда не имел перспективы подняться на более высокую должность. Он живет и умрет мелким чиновником. Но сын окончит школу с лучшими оценками, получит докторскую степень с отличием, будет окружен славой и многообещающими перспективами с самого начала карьеры, будет подниматься от успеха к успеху, от почета к почету – вот чего должен был достичь сын. Когда расчетливый чиновник Пфаннер, непогрешимый счетовод, сухой рационалист предавался этим мечтам, его воображение окрыляло его и возносило над всеми вершинами вероятности. И, когда он затем спускался на землю и случайно видел своего Георга, праздно гуляющего по улице, он восклицал: «Учись!»