Новеллы

Для Георга каждому предмету в витрине Саломона, в которых ему было отказано, было присуще особое очарование. Он никогда не проходил мимо, не испытывая душевной боли, и при любой возможности заводил с ним разговор, чтобы, не спеша рассмотреть и даже потрогать все предлагаемые им сокровища.

«Ах, Саломон,» сказал он однажды, «какой ты счастливый! Тебе больше не нужно ничего делать, кроме как ходить взад и вперёд, и тебе больше не нужно ходить в школу. У тебя так много прекрасных вещей, и ты можешь смотреть на них целый день. Как же ты должно быть счастлив!»

Саломон посмотрел на него с тоской. Как же ошибался Георг! Если бы Саломон принёс все эти «прелести» и даже больше, получил бы за них деньги и смог бы учиться, вот тогда он был бы счастлив!

Теперь они вели ежедневные, пусть и короткие, беседы, ведь Георг знал, что отец почти всегда ждёт его дома с часами в руках, и, если он опоздает на несколько минут, это тяжело отразится на его бедной матери. Какими бы мимолётными ни были встречи двух мальчиков, постепенно между ними возникла крепкая связь. Каждый из них познал страдания: один жалел другого и одновременно завидовал ему. Они с радостью поменялись бы местами в жизни, часто говорили об этом и уже стали добрыми знакомыми с того февральского утра, когда примерный ученик крикнул торговцу: «Ты что, соловьём стал?»

Волна восторга захлестнула его, когда Саломон показал ему небольшой инструмент, размером не больше ореха, в котором дремали все флейтовые ноты соловья. Достаточно было зажать его губами и при помощи языка извлекать сладостные звуки. Ему хотелось бы броситься на колени и умолять Саломона: «Будь добр, будь великодушен, отдай мне соловья!» Но перед его глазами вставал образ отца, который говорил: «Ты сын чиновника, ты не смеешь ничего принимать, ни кусочка карандаша, ни ручки. От одноклассника, от любого человека». И он пробормотал, задыхаясь: «Сколько стоит соловей?»

Он стоил двадцать геллеров, и Саломон уже продал сегодня несколько десятков и надеялся продать ещё несколько, а вскоре и весь свой запас, потому что они пользовались спросом. Георг подумал: «Неужели у тебя ничего не останется через пять дней?.. Оставь мне один, умоляю тебя. Если я сэкономлю деньги на обедах, через пять дней у меня будет двадцать геллеров, и я смогу заплатить тебе за соловья». Саломон был очень недоверчив. Георг несколько раз пытался накопить деньги, экономя на еде, чтобы что-нибудь у него купить, но никогда не получал больше восьми, максимум десяти геллеров. И вдруг однажды днём он слишком проголодался и сразу потратил все деньги на соблазнительный крендель. Булочник на углу продавал такие вкусные! Он также раздавал свои небольшие медные монеты людям беднее себя. Саломон не без оснований сомневался в умении молодого человека что-то накопить. Тем не менее, он исполнил его желание. Один соловей остался непроданным, самый лучший. Те, кто умел с ним обращаться, могли извлечь из него особенно чарующие звуки. И сегодня Георг его приобрел – он с достоинством предстал перед Саломоном, отсчитал ему двадцать геллеров и получил соловья. Обучение игре на нём было лёгким делом. Маленький инструмент перешёл из одних уст в другие, и Георг тут же, с восхитительной быстротой, освоил искусство игры. «Какой у тебя музыкальный талант! Мне пришлось три дня учиться, прежде чем я смог играть. Ты сразу же начал играть лучше меня!» Георг радостно ответил, что это так просто. О, если бы всё было так просто, если бы математику, историю и греческий можно было выучить так же легко!

Меланхоличные глаза Саломона загорелись: «Мне бы учеба давалась легко», – сказал он, очень грустно и высокомерно.

Было почти одиннадцать часов. Фрау Агнес легла спать по распоряжению Пфаннера, но не спала. Из тёмной ниши она наблюдала за мужем, который с неизменным рвением линовал и ставил пометки, и сыном, который, усталый и бледный, склонился над блокнотом или мечтательно смотрел на серое пятно, которое постепенно рисовал на потолке дым от лампы. Он всё ещё не мог ответить утвердительно на угрюмо повторявшееся отцовское «Ты закончил?»; он просто не был сосредоточен на задаче. Он засунул одну руку в карман и обхватил соловья пальцами, иногда сжимая его с большой, нежной любовью, словно тот был живым и он чувствовал его. Дорога домой, которая обычно казалась ему бесконечной, сегодня оказалась слишком короткой. Он позволил соловью петь почти всю дорогу, и дети, и даже взрослые, останавливались, чтобы послушать и насладиться его сладкой музыкой. Было бы благословением продемонстрировать матери новообретённый навык. Но так не пойдёт. Мать сразу же сказала бы: «Ты должен показать отцу эту штуку. Ты же знаешь, он не любит игрушки». И даже если бы Георг ответил: «Это не игрушка, это инструмент», она всё равно осталась бы верна своему девизу: «Тебе нельзя ничего делать или иметь что-либо за спиной отца». Так она всегда делала… до сегодняшнего дня.

Но Георг не мог забыть, что много лет назад младший сын соседа, Карл Вальхер, обожая флейту, даже подарил её ему, несмотря на спартанский запрет Пфаннера. Всё, что Георг когда-либо слышал, от детских песенок, которые напевала ему мать, до торжественных церковных гимнов, он запоминал и точно, и безукоризненно воспроизводил мелодию на этом примитивном инструменте. Госпожа Вальхер и её сыновья восхищались им, и даже отец иногда одобрительно отзывался о нём: «Неплохо». Но его радость омрачалась очень быстро.