Новеллы

Ужин давно закончился, мать уже легла спать, а отец и сын всё ещё работали. Пфаннер был занят составлением статистической таблицы, а Георг никак не мог закончить свои расчёты. Ни один из них не был полностью сосредоточен на своей задаче. Каждый из них пережил сегодня что-то хорошее, и воспоминания об этом снова и снова всплывали в памяти, одновременно приятные и отвлекающие. Пфаннер встретился с заместителем директора, который поговорил с ним и заверил его в добром расположении директора и его собственном по отношению к нему. Директор же, дескать, только и ждет первой возможности, чтобы воздать должное неутомимому усердию и рвению чиновника.

«Необычайные награды за выдающиеся достижения. Можете на это рассчитывать». С этими словами начальник ушел, а Пфаннер продолжил свой путь, охваченный приятным радостным чувством. На что он мог надеяться? На внеочередное повышение? На большое вознаграждение? Это, пожалуй, было бы предпочтительнее. Сбережения Георга неожиданно бы пополнились. В последний день каждого месяца он доставал книжку вкладов из ящика и вносил туда несколько гульденов, которые старательно откладывал из своей зарплаты, чтобы не потерять ни геллера на процентах. Кассир даже смеялся: «Сколько же сегодня, господин чиновник, целый гульден?» Самолюбие Пфаннера страдало от этих насмешек. И теперь он представлял, как бы себя чувствовал, если бы мог положить сотню или даже две и небрежно сказать: «Пожалуйста, запишите это сегодня на счет моего мальчика». Его Георг был бы владельцем, пусть и небольшого, но состояния», и он любил его еще больше, когда думал об этом.

Будущий капиталист в это время держал в руке перо и размышлял. Нет, не о расчётах. Мысли уносили его далеко из пустой, бедно обставленной комнаты, на свежий воздух, где уже зарождалась новая жизнь и приближалась весна, которая тоже не принесет радости. За весной наступит лето, школа закроется, и друзья отправятся на каникулы – кто-то покинет Вену, кто-то просто поедет за город в настоящую деревню, а то и в горы, или в леса, к мерцающим озёрам и рекам, к ревущим водопадам… Только он никогда не покидал унылых улочек предместья, не покидал утомительного, скучного, ненавистного тротуара, о который он рвал обувь и натруживал ноги. И при этом отец без конца повторял: «Учись! Ты выучил? Дети существуют для того, чтобы учиться». Но внутри мальчика что-то кричало: «Не только, чтобы учиться!» Иногда он набирался смелости и говорил: «Остальные дети сейчас на каникулах и не учатся». Тогда отец сердился. «Они что, отличники? Если и есть среди них несколько, то не такие беспечные и рассеянные, как ты, лентяй. У них, может, и нет таланта, как у тебя, но зато есть трудолюбие, железное трудолюбие… вот на что нужны каникулы! Способному человеку они не нужны вовсе, не нужны. А у меня они есть?»

Пфаннер гордился тем, что ни разу не брал отпуск. Между тем, несмотря на всю отцовскую строгость, Георг уже несколько лет наслаждался радостью с наступлением весны. И сегодня был тот благословенный день, когда наконец-то исполнилось его давнее, заветное желание. Он носил в кармане средство, пробуждающее весеннюю радость.

Этажом ниже семьи Пфаннер, на третьем этаже дома напротив, жил сапожник, у которого был соловей. Весной он устанавливал клетку с соловьём на стену под подоконником. Клетка была тесной и узкой, с толстыми прутьями, птице не хватало места и света. Она дивно пела в своём печальном плену. Её сладкие песни звучали не только жалобно и тоскливо, но также ярко и ликующе. Соловей, казалось, упивался своими нежно-манящими мелодиями и был сам опьянён их красотой и великолепием. Звуки, вырывавшиеся из его маленькой груди, наполняли улицу прелестными трелями.

Георг проводил каждую свободную минуту у окна, посылая соловью свои приветы, полные любви. Сапожник, это было легко заметить, не слишком-то и любил прекрасного певца. Будь соловей собственностью Георга, как бы он лелеял и заботился о нем! Он был бы его другом, его благодетелем; он привносил бы весну в его унылую комнату, красоту и поэзию в его унылую жизнь. Он слушал его, и перед ним возникали прекрасные образы: пейзажи в пурпурной зелени новой, молодой жизни, дышащие цветением, залитые светом – всё, о чём он читал и слышал, всё, что он жаждал увидеть, всё, что навсегда останется для него недостижимым.

Так продолжалось до самого Иванова дня, когда соловей перестал петь, и сапожник унес клетку обратно в комнату. Прошлой весной Георг тщетно ждал появления клетки. Должно быть, сапожник отдал соловья, а может быть, он умер, а вместе с ним исчезли и все прекрасные грезы, и тихая, таинственная радость отдаться им и остаться в них.

Но вот, некоторое время назад, серым, морозным февральским утром, Георг, подходя к школе, услышал соловьиное пение, которого ему так сильно не хватало. Он радостно вскрикнул, огляделся, посмотрел на дом – нигде не было видно птичьей клетки, нигде не было открытого окна, из которого могла бы доноситься песня. Звуки были то сильнее, то слабее. Они то приближались, то удалялись, и вдруг Георг громко рассмеялся. Великолепно поющий соловей, обогнал его, остановился, выпустил в воздух очередную трель, прошёл немного дальше, обернулся и теперь шёл к нему навстречу. Его звали Саломон Леви, ему было пятнадцать лет, он носил поношенные сапоги, чёрный кафтан и жёсткую широкополую шляпу. Вдоль его впалых щек свисали из-под шляпы блестящие, угольно-чёрные пейсы.

Боже мой, Саломон!» – воскликнул Георг. – «Что с тобой? Ты что, соловьем стал?» Человек, к которому он обратился, нес поднос на засаленном ремне, который был вдвое шире его самого, и без устали хромал с утра до вечера. взад и вперед по набережной перед Шульгассе. Его товары среди студентов и школяров уже приобрели солидную репутацию и состояли из портфелей, кошельков, зеркал, ножей, цепочек для часов и тому подобного. Молодой торговец также продавал всевозможные игрушки, что, безусловно, привлекало Георга. У него никогда не было игрушек, даже в детстве.

Покупать игрушки – это выбрасывать деньги на ветер, все это ерунда!» – говорил Пфаннер. «Ребёнку с воображением, такому, как мой, это не нужно. Бревно или деревянная лошадка для него – одно и то же; и то, и другое – живая лошадка. Кукла в шёлковой одежде или сапог, завёрнутый в газету, для его фантазии всё равно что живой ребёнок».